– Из-за семьи, – вслух отвечаю. Неосмотрительно, если кудрявый где-то прячется, могу себя выдать. Но как бы я это ни отрицал, надоедливая галлюцинация полезна, общаться иначе не выходит. – Родители Богдана мертвы, некому горевать, с Ниной другая история: мать, отец, брат. Они бы не простили.

– А простят, когда узнают, что на ней уже три трупа? – с немым вопросом поднимаю на нее глаза. Три? – Бабулька-процентщица, труп в машине, да и директриса до сих пор не вышла из комы, день-два – кони двинет. Дело уже не в деньгах, она чокнулась, кукушка слетела, крыша поехала, мозги набекрень, двинулась, с дуба рухнула. Называй как хочешь, но ты сам знаешь – блондиночку она не отпустит, если девчонка вообще еще жива. К тому же Новиков уже на взводе с автоматом в руках. Как думаешь, чем все это закончится?

– Поэтому мы здесь, – хмуро произношу, спускаясь по лестнице в подвал. – Выигрываем немного времени.

Тусклый свет фонаря прошелся по стенам, подсвечивая щель на одной из дверей. Открыто… Осторожно отталкиваю дверь, проходя внутрь. Похоже на студию танцев или растяжки… Зеркала на стене, поручни, маты в углу. На первый взгляд необычное помещение для завода, но в СССР такое встречалось сплошь и рядом. Подобные досуговые помещения создавались с целью привлечения рабочих к активным занятиям физкультурой и спортом.

– Тебе не кажется, что это то же самое место, что на видео?

– Да, оно, – киваю.

Пластиковые бутылки с остатками пожелтевшей от времени воды, грязная собачья миска с закаменевшей кашей, ржавое помойное ведро, явно использованное как туалет. Здесь точно держали девушку, вот только есть одно «но»: все, что произошло в этой комнате, было два года назад… Но в этот раз Соня тоже была здесь, худи, в котором она поехала из Москвы в Ростов, в углу матраса. Тогда почему нет свежих бутылок и воды?

– Здесь кровь, – указывает на пол перед зеркалом Мила. Наклоняюсь, соскребая ногтем въевшуюся в бетон давно засохшую лужу.

– Крови много, три литра, не меньше… Здесь кого-то убили, – хмурюсь. Все это становится слишком странным. – Отсюда тянется след.

Иду по нему: полоска тонкая, прерывистая, кровь уже почти остановилась, значит, тело перемещали после смерти и, судя по направлению, тащили к выходу.

– Гриша, – зовет Мила.

Эта зараза редко обращается ко мне по имени, что-то не так. Захожу обратно в комнату, подхожу к разбитому стеклу. А это интересно… Стена, на которой висят зеркала, полая. Рукавом убираю осколки из рамы, сую голову. Резкий, неприятный запах с примесью аммиака ударяет в нос, закрываю лицо, откашливаясь.

– Там что-то есть, – уже более осмотрительно, прикрывая нос рукавом, заглядываю внутрь с фонариком. В углу накинутое на что-то одеяло. Выдыхаю, забираясь внутрь, оно здесь точно неспроста… Сердце колотится, по спине холодный пот, сделать вдох не получается. В памяти яркой картинкой вновь вспыхивает бункер, комната, детская кровать и тело моей малышки, завернутое в простыню… Я не могу, не могу себя заставить убрать ткань.

– Ничего без меня не можешь, – закатывает глаза брюнетка, вместо меня берясь за край. – Готов? Мы все еще можем просто уйти, пусть Новиков сам разбирается со своей женушкой.

Знаю. Ее нет, все это делаю я сам… Вопрос восприятия и взболтанных мозгов. Но я ей благодарен, слишком тяжело перешагнуть через себя.

– Открывай, – уверенно произношу, с запозданием осознавая, что одеяло уже в моих руках.

– Ого! Вот этого я не ожидала… А она настоящий дьявол, – загадочно, с налетом иронии произносит Мила. Заставляю себя поднять глаза, застывая как вкопанный на месте.

Глава 40

 Глюк

Шурик довольно окинул взглядом собирающего манатки красного червя.