— Конечно, так и делайте. — Трэвис успокаивающе обнял ее, испытывая чувство огромного облегчения. Во-первых, потому что Джон вне опасности, и, во-вторых, оттого что по крайней мере в течение нескольких дней болезнь Джона позволит ему выбросить Клео из головы.

— Сожалею, мистер Кент, но мы останавливаем работу.

Трэвис откинулся на спинку стула, внимательно изучая женщину. Взгляд ее полуприкрытых глаз нельзя было назвать прямым. На протяжении последних недель отмечалось несколько всплесков недовольства среди работающих, так что сейчас он не слишком удивился. Более того, возможно, он наконец выявил своего недоброжелателя. Нет, не поджигателя. Без веских доказательств он вряд ли мог предъявить ей подобное обвинение, хотя был абсолютно уверен, что обе вещи связаны. Но почему она сказала «сожалею»? Это так не вяжется с плохо скрываемым выражением торжества в ее глазах. Сожаление, пожалуй, последняя из эмоций, которую эта непробиваемая женщина испытывает.

Он улыбнулся одним ртом и развел руками.

— Садитесь, Мона. Я закажу кофе, а затем вы расскажете мне, в чем проблема.

— Я постою, если вы не возражаете.

Трэвис пожал плечами.

— Как хотите.

Он заказал кофе, молча подождал, когда Донна принесет его, затем налил ей первую чашку. Его движения были медленными и расчетливыми. Он не тянул время специально, лишь хотел таким способом кое-что проверить. Если бы он спровоцировал женщину выйти из себя, ему удалось бы в какой-то мере прояснить ситуацию.

— Кладите сами сахар и сливки, — вежливо предложил он, пододвигая ей чашку с блюдцем.

Мона покачала головой:

— Не хочу. Я пришла не затем, чтобы просто пообщаться.

— Нет? Конечно, нет.

Лицо женщины помрачнело, и Трэвис отметил это. Видно, что она уловила его хорошо замаскированный сарказм. В таком случае ее никак нельзя недооценивать. Как бы там ни было, перчатка брошена. Проблема становилась открытой, и теперь он мог решать ее. Он был уверен, что решит. И сразу же после этого Мона Уотс получит приказ об увольнении.

— Итак… — Трэвис налил себе кофе, подчеркнуто оставив первую чашку остывать на краю стола. Его рот сурово сжался. Это она пришла сюда с жалобой, и он не собирался облегчать ей жизнь. Он сделал затяжной приличный глоток, затем отодвинул чашку, сложил руки на груди и вопросительно приподнял бровь.

— Мы уходим, — решилась наконец посетительница. — Девушки недовольны. Несколько последних недель они работали в этих бараках…

— Едва ли в бараках, — прервал Трэвис, — и потом, это лишь временные помещения. Вы же знаете, что рабочая комната…

— Не будет готова и после Рождества. Мы заперты в этих курятниках, где ветер воет в щели окон.

— Но почему ни один человек не сказал мне об этом? Я займусь окнами немедленно. Небольшие сквозняки легко устранить.

— Может быть, и так, — согласилась она. — Но есть и другое, более существенное. Освещение, например.

— То есть?

— Эти ленточные светильники. Девушки перенапрягают глаза, особенно те, у кого работа требует повышенного внимания.

— Дополнительное освещение, — пробормотал Трэвис, внося еще одну запись в блокнот, лежащий перед ним. — Что-нибудь еще, Мона? — Он улыбнулся.

— Да, безусловно. Я обсуждала это с организацией охраны здоровья. Они обеспокоены тем, что нет комнаты для физкультуры. Раз уж она сгорела…

— Точно, — съязвил Трэвис. — Именно поэтому вы и работаете во временных помещениях, помните? И прежде чем вы процитируете директивы организации охраны здоровья, позвольте мне напомнить вам, Мона, что после консультаций с пожарной службой местные ремонтные службы выполняют все их обязательные предписания.