– Бросьте. Небо уже давно и прочно стало для человека опорой.

– Угу. Вы, Василий Андреевич, расскажите это покойному Нестерову. И что за привычка давать имена погибших летчиков воздушным судам. Того и гляди беду накличут.

– Не стоит быть таким суеверным, – отмахнулся Желтов. – А что до погибших первопроходцев, так на то они и первые. Кровь – это неизменная и обязательная плата за познание нового и неизведанного.

– Ай бросьте. Можно подумать, сегодня ваш брат уже с неба не падает.

– Случается это крайне редко, и то по причине безответственности пилотов или техперсонала. Но там, где все налажено должным образом…

– Разгильдяйство и расхлябанность – наша национальная черта, – скривился Дольский, не сомневаясь в собственной правоте.

– Господа, увольте меня от ваших нескончаемых споров. Ну ей-богу, предел должен быть даже у беззаветной молодости, – покачал головой майор Рязанцев, мужчина средних лет, дослужившийся до командования батальоном.

С дальнейшей карьерой у офицера не задалось. Никак не получалось ужиться с начальством. И даже несмотря на военную академию за спиной, не имел никаких перспектив в продвижении по служебной лестнице. Поездка в Испанию для него была шансом. Командуя здесь полком или интербригадой, через год он автоматически получает приоритет на вступление в должность начальника штаба или командира полка в императорской армии. Разумеется, если тут не наворотит дел.

От края посадочного поля к дирижаблю потянулось пять тентованных грузовиков для перевозки личного состава. Четыре – для нижних чинов и один – для офицеров. Следом за ними двигалась целая колонна. Дирижабль следовало разгрузить в кратчайшие сроки. Уже через несколько часов он отправится в обратный путь.

Вот уж кому доставалось, так это трудившимся без продыху воздушным извозчикам войны. А тут еще обратным рейсом нередко вывозили тяжелораненых, зачастую почти инвалидов. Основная масса раненых русских добровольцев, способных встать на ноги прямо в Испании, лететь домой отказывалась, предпочитая вновь вернуться в строй. Ну и гробы с павшими также везли на родину. Для команды дирижабля это самый тяжкий груз.

– Рота, строиться! – подал команду пехотный капитан. – Господа, прошу простить, служба.

– Первый взвод! Строиться! – тут же отозвались сержанты.

Команду добровольцев для простоты свели в маршевую роту. Назначили временного командира. Что говорится, того, кто под руку подвернулся. А так народ здесь – сборная солянка. Пехота, технари, стройбат, моряки, есть даже с десяток казаков.

После Гражданской войны прошло массовое расказачивание принявших участие в бунте. Казак ведь – не просто сословие, а воинская стезя. Проживая на окраине, он стережет рубежи империи. Иными словами, вся его жизнь – одна сплошная служба. А за то ему и почет, и уважение, и освобождение от налогов, и иные льготы. К примеру, родился в семье ребенок мужеского пола, и ему тут же прирезают шесть десятин пахотной земли да три – сенокоса.

А коли принял участие в бунте, значит, преступил через присягу. От уголовного наказания милостью императора и решением Государственной Думы бунтарей освободили. А вот почетного звания лишили. Кто-то остался мужиком в родной станице. Нужно быть рожденным и взращенным казаком, чтобы понимать, каким это стало для них уроном.

Кто не смог жить в позоре среди станичников, отправился на целинные земли или на сибирские просторы. Но не в качестве наказания. Нет. Им выделялись займы в виде денег, сельхозинвентаря, скотины, птицы и семенного фонда. На пять лет освобождали от налогов.