«Но не меня, – подумала Челси. – Он не знает о силе своей привлекательности, даже эти старые сплетницы, хоть неодобрительно, но замурлыкали бы, если бы Синджин посмотрел в их сторону».

– Не стоит затрагивать эту тему, – сказала она, понимая, как мало у них времени, и напоминая себе о том, зачем она приехала в Оакхэм. – – Делаешь ли ты каждую красивую женщину в Лондоне счастливой, это твое личное дело.

– Не надо, – пробормотал он низким гортанным голосом. – Я повторяю, что большей частью это пустые сплетни.

По крайней мере, у него хватило мужества смягчить свое утверждение. Он явно не вел подсчетов. Она случайно слышала разговор Данкэна с Нейлом о том, какой обширнейший выбор у Синджина среди женщин старше пятнадцати лет. Оказывается, специально нанятый секретарь каждый день сортировал любовные письма с пометками для герцога.

Немного поздновато она задумалась о благочестии. Конечно, ее мог возмущать всеобщий интерес к нему, но она прекрасно понимает безграничную меру его очарования. И кроме того, она приехала к нему, зная, что означает эта неделя в Оакхэме, но и желая ее.

– Прости меня за то, что я сказала, не подумав.

Твоя жизнь принадлежит тебе, и я не имею права комментировать. Друзья? – спросила Челси, улыбнувшись.

Ее откровенность всегда поражала Синджина; он слишком долго находился в хрупком мире высшего общества, где никто не говорил то, что думал.

– Определенно друзья, – быстро согласился он с усмешкой. – Ну, теперь прогуляемся верхом?

Этой простой фразой он предлагал ей удовольствие, которое могло сравниться только с наслаждением находиться в его объятиях, потому что скаковая езда была ее жизнью. Тун – любимой лошадью, а Синджин Сейнт Джон – самым приятным попутчиком.

Они часто ездили верхом в ту неделю, то в бледном утреннем тумане, то в полуденную жару, а несколько раз очень поздно ночью, чтобы остудить тела от жаркого блаженства страсти. Время от времени они также устраивали на плоской равнине скачки Тун – Мамелуке, меняясь победами с дико бьющимися сердцами и пьянящим возбуждением.

Синджин несколько великоват для жокея, но Мамелуке привык носить его, и Мамелуке любил быть первым, поэтому заезды демонстративно выигрывались в течение дня.

* * *

Синджин пожелал вызвать прислугу, так как его привилегированное происхождение не позволяло заниматься такими земными делами, как уборка.

– Я могу помыть тарелки, – предложила Челси.

– Нет, – оборвал Синджин, в недоумении роясь среди вещей, находившихся в чемодане, в поисках чистой рубашки. – Я не для этого перераспределил обязанности десятка людей на этой неделе, чтобы смотреть, как ты моешь тарелки. Боже праведный, где; дьявол, чистая рубашка!

– Кажется, тебе все таки нужна помощь, – весело заметила Челси, удобно устроившись на кровати и провожая взглядом очередную брошенную вещь.

– Мне также нужна ванна, но сначала я должен найти рубашку, чтобы пойти в деревню и вернуть обратно свою прислугу. – Потерявшаяся рубашка нашлась, он оделся со скоростью человека, у которого вместо крови течет ртуть.

Челси решила ему немного помочь, и в течение часа охотничий дом был похож на жужжащий улей.

– Я не думал, – сказал Синджин, сидя за дымящимся завтраком через некоторое время, – что вожделение становится ничем без хорошей чашки кофе и горячей ванны, но я все исправил. – Он улыбнулся по мальчишески и с самодовольным удовлетворением, он теперь был чистым и хорошо накормленным.