-  Снять с нее мешок или как? - спросил первый мужик, чьего имени я так и не знала.

    -  Не нужно, мы сами справимся, - наконец подал голос и Василий Иванович, - вы можете идти!

    Мужики, про себя проклиная помещика и сочувственно думая обо мне, поклонились и вышли. Мы остались втроем. Какое-то время все они молчали. Трегубов откровенно трусил и жалел, что здесь нет Вошина. Потом спросил нового управляющего:

    -  Как она, Платоныч?

    -  Сначала ерепенилась, потом смирилась, - ответил тот. - Ничего, если не будет ласковой, получит арапником, сразу подобреет!

    -  А ведь я вас, Алевтина Сергеевна, полюбил всем сердцем, а вы меня так грубо отвергли, - плачущим голосом обратился ко мне Трегубов. - Неужели вам жалко было сказать мне ласковое слово! Оборотили бы на меня свое внимание, тогда бы ничего плохого и не случилось. Было бы все по любви и согласию! А так вы меня сами вынудили к крайним мерам!

    Я, не размыкая губ, промычала что-то возмущенное. Василий Иванович меня правильно понял и продолжил упрекать.

    -  Разве я вам не клялся в любви? Неужто, мое желание для вас совсем ничего не значит? Много ли нужно любящему человеку? Ласковый взгляд, да покорность! Вы же знали, как я скорбел, как болела моя душа, и вы даже простым добрым словом, не захотели меня утешить!

    Удивительное дело, Трегубов думал именно то, что говорил! Он до глубины души был оскорблен моим равнодушием! Похоже, что этот баловень судьбы не знал ни сомнений, но милосердия. Он считал, что весь мир должен заботиться о его удовольствиях и все кто противится, негодяи и его злейшие враги.

    Я едва сдержалась, чтобы не сказать, все, что о нем думаю, но в последний момент прикусила язык. Взывать к его чести и совести было самым последним делом.

    -  Мной не побрезговала сама матушка императрица, - продолжил он стыдить меня, - а вчерашней дворовой девке я оказался не хорош! Ничего, каждому воздастся по делам его!

    Василий Иванович так распалил себя жалостными речами, что начал впадать в другую крайность, в гнев. Теперь мужское желание смешалось у него с ненавистью, и я почувствовала, как рука его сама потянулась к плети.

    -  Платоныч, сними с нее мешок, я хочу посмотреть ей в глаза! - капризно приказал он.

    Кузьма Платонович сам изнывал от желания посмотреть на меня, правда, думал он в тот момент совсем не о моих глазах. Не теряя времени, старик попытался освободить меня от грубой мешковины. Однако я всем телом придавила край мешка, и сдернуть его с меня сил у него не хватило, он лишь протащил меня по постели и, задохнувшись, отступил.

    -  Больно она, Василий Иванович, тяжела, мне одному не справиться. Может позвать мужиков? Они ее мигом разденут.

    -  Пустое, я тебе сам помогу, пододвинь-ка мое кресло к кровати.

    Бедный старенький Кузьма Платонович теперь был вынужден двигать кресло с увесистым хозяином. Трегубов как мог ему помогал и, наконец, мы все втроем собрались в одном месте.

    -  Ишь, б…, как разлеглась, - со злостью, сказал Трегубов и ущипнул ищущей рукой мои торчащие наружу голые ноги.

    Я непроизвольно попыталась его лягнуть, но не попала.

    -  Платоныч, она дерется, - пожаловался Трегубов, и мое бедро ожег удар.

    От боли и неожиданности я вскрикнула, но тут же меня ударили снова. Теперь моим насильникам не нужно было трудиться и вытаскивать меня из мешка, я сама ужом выползла из него наружу.

    Очередной удар плети пришелся мне по спине, но в тот момент мне было все рано.