– А мне платят гораздо больше за то же самое, – ответил ему Холлоран. – Если хочешь и дальше продолжать дискуссии на эту тему, поговори лучше утром с самим Клином – он тебе все подробно растолкует. А сегодня ночью будешь делать то, что я тебе скажу.

Монк, казалось, готов был броситься на него; однако его удержало совсем не воспоминание о недавнем поединке, где американцу так здорово влетело – похоже, что ему и впрямь не хотелось лишний раз объясняться со своим начальником. Он облизнул губы, словно ему хотелось пить; его мысли, очевидно, не поспевали за словами Холлорана.

– И чтобы через две минуты был внизу! – отрезал Холлоран. Затем, не тратя лишних слов, без лишних жестов, он повернулся и пошел прочь от комнаты Монка, слыша, как в спальне, оставшейся позади, что‑то грохнулось и покатилось по полу. Должно быть, сейчас ко всему хаосу в этой комнате добавились еще и осколки обеденной посуды, разлетевшиеся во все стороны. Холлоран улыбнулся, зная, что ему по всей вероятности еще предстоит сводить счеты с телохранителем Клина, когда вся эта история придет к концу. Лично он не держал в душе зла на обезьяноподобного американца и был готов разойтись мирно, но слишком очевидно было, что Монк настроен отнюдь не столь миролюбиво. Что ж, в таком случае он сам будет виновником своих бед.

Он вернулся в свою комнату на первом этаже, по пути заглянув во внутренний дворик. Серебристый лунный свет покрывал блеклым ковром каменные плиты; фонтан отбрасывал бесформенную тень, лежавшую черной кляксой на правильных рядах светлых квадратов, устилавших землю. Он пересек эту открытую площадку, огибая фонтан и на несколько мгновений оказавшись в тени, чтобы еще раз подойти к той закрытой двери, которую он обнаружил в маленьком коридоре. В тот раз Юсиф Даад неожиданно возник за его спиной, едва он успел прикоснуться к дверной ручке.

Холлоран спросил его тогда, куда ведет эта дверь и почему она заперта, но Даад только скалил зубы и качал головой в ответ, словно не понимая английского языка (хотя в документах, присланных «Магмой» в «Ахиллесов Щит», упоминалось, что оба араба хорошо владеют английским). Позже Кора сказала ему, что лестница, с которой спускался Даад, очевидно, уже давно наблюдавший за ним, ведет в личные покои Клина.

Черная тень неожиданно упала на крышу дома и в колодец внутреннего дворика – в то время луна спряталась за тучу. Во тьме мерцали тусклые огоньки освещенных окон – только эти неяркие пятна и могли служить ориентиром в ночном мраке, внезапно поглотившем все формы и очертания предметов. Холлоран вошел в дом и направился в свою комнату. Тихо притворив за собой дверь, он на время отгородился от этого огромного здания с его длинными, запутанными мрачными коридорами и еще не разгаданными тайнами. Стянув с плеч жилет, он повесил его в ногах дубовой кровати. Вынув мощный «Браунинг» из кобуры, висящей у него на поясе, он положил револьвер на ночной столик рядом с кроватью, затем завел звонок своих наручных часов на без четверти четыре. Бросив последний взгляд из окна на земли поместья – там не было видно ничего, кроме черных горбатых вершин холмов, вырисовывающихся на фоне оранжевого зарева от близлежащего городка – он прилег на кровать, как был, в одежде и в обуви, расстегнув лишь пару верхних пуговиц на брюках и не развязав шнурков на ботинках. Положив одну подушку под голову, он наконец полностью расслабил все мышцы; его глаза тотчас же закрылись; неяркий свет настенного бра над кроватью, казалось, совсем не тревожил его.

Сон не заставил себя долго ждать. А вместе со сном пришло воспоминание...

"...Он слышал тяжелое, хриплое дыхание за деревянной решеткой, словно воздух был чужой стихией для священника – так дышит рыба, вынутая из воды... «Благословите меня, святой отец, ибо я много грешил...» – Лайам удивился, почему он не испытывает стыда, который должен был прийти к нему при словах раскаяния.