В двенадцать лет, после того случая с пивом, Гена задумал убить отца. Он ненавидел и презирал его. Он не понимал, как человек может быть до такой степени слабовольным. Люди слабые Гену не интересовали. Он тянулся к сильным.

Когда отец не приходил домой, они с матерью ехали в художественные мастерские. Если он был трезвый и с головой погружен в работу, то очень злился и кричал на мать. А когда был невменяем, мать тащила его на себе до автобусной остановки. Иногда он просто исчезал, приходилось расспрашивать художников, «позориться», как говорила мама, а потом начиналось настоящее следствие. В конце концов отец отыскивался, но в каком виде и в каких местах! Иногда он сам находил свой дом и приползал на карачках.

Гена стыдился отца. Не гулял во дворе. Ему казалось, что соседи показывают на него пальцем: «Смотрите, сын алкоголика!»

— Хоть бы за хлебом сходил! — ругалась мать. — Не допросишься! И что из тебя вырастет?

— Обалдуй! — отвечал ей пьяный отец. — Обалдуй и хапуга!

— Чья бы корова мычала! — бросала она и уходила за хлебом.

— Что ты из себя представляешь? Ну, что ты из себя представляешь? — продолжал выяснять отец после ухода матери.

— А ты? — ощетинивался сын. — Посмотри на себя в зеркадо! Свинья куда приятней!

Такие разговоры ничего хорошего не сулили, и матери частенько приходилось их разнимать, заслонять сына собственным телом. Доставалось всем.

Жизнь представлялась мальчику сплошным скандалом. Он не различал запахов, кроме перегара и блевотины.

— Ты понюхай, как пахнут краски! — предлагал ему трезвый отец. — Нарисуй хоть что-нибудь!

— Сам рисуй, если тебе так хочется! — Гена отодвигал тюбики с акварелью и кисти.

— А что ты читаешь?! Что ты читаешь! — закипал отец. — Дюма, Купер, Агата Кристи! Это разве литература? Гоголя надо читать! Диккенса! Льва Толстого! А кому я покупаю альбомы по искусству? Кому — я тебя спрашиваю! Хоть бы для интереса полистал!

— Отстань от меня! У тебя своя жизнь, у меня — своя!

— Но ты же жрешь мой хлеб! Заработанный потом! Умру, что жрать будешь?

— Поскорее бы умирал!

Отцу было тогда сорок пять, а Гене двенадцать. Он часто представлял отца на смертном одре. То с перерезанным горлом, то с пулей в виске. Однажды тот пришел с похорон одного приятеля. И в слезах рассказывал о нем. Приятель его был нищим художником. Рисовал абстрактные картины. Он называл их «симфониями». Там был и «Первый концерт Чайковского», и «Героическая Бетховена», и особенно много Скрябина.

— Цветомузыка хороша на дискотеках, — рассуждал отец, — а кому нужна его мазня?

Мать-старушка каждый день выдавала бедному абстракционисту по рублю, «чтоб покушал». И на этот рубль он умудрялся напиваться в стельку. Разумеется, в складчину с друзьями. У художника было полное истощение организма и около сотни непроданных картин. Тогда-то он и свел счеты с жизнью.

Он был в тот вечер у своей подруги. Она принимала перед сном ванну и попросила его потереть спину. Он вошел к ней совершенно спокойный, с шарфом на шее. Она засмеялась: «Так и ходишь с шарфом?» Он потер ей спину и спросил: «Как ты думаешь, можно на шарфе повеситься?» «Почему нет?» — пожала она плечами. Когда девушка вышла из ванной, абстракционист висел на люстре. Люстра выдержала его тщедушное тельце.