— Я не такой уж заядлый театрал, чтобы сделаться меценатом, — усмехнулся Гольдмах, — но вас помню. Вы мне даже снились в детстве!

— Спасибо, — процедила она.

Он снова допустил бестактность — подчеркнул разницу в возрасте. Ох и тяжело с актрисами! Вроде делаешь комплимент, а получается все наоборот.

— Скажите, Надя, а кого-нибудь из Таниных друзей или подруг вы видели?

— Был у нее какой-то кавказец. Она описала ему внешность Салмана. — Но, кажется, они давно разбежались. И подруга была. Симпатичная девочка. А вот как звали, не помню. Один раз всего видела. Она приходила с ней в театр. У подруги — сын. Мальчику лет пять-шесть. Странный мальчик. Неразговорчивый. Совсем не похож на мать. Она блондинка, он — черненький.

— У вас, конечно, нет ее адреса?

— Откуда?

— А описать можете?

— Внешность довольно заурядная, — хмыкнула маленькая женщина, забыв, что минуту назад назвала девушку симпатичной. Настроение у Нади менялось молниеносно. — Даже описывать нечего. Глаза, правда, интересные, живые.

— Не густо, — вздохнул Гольдмах.

— А зачем она вам?

— Боюсь, что все это имеет ко мне прямое отношение, — признался он.

— Убийство Тани? Каким образом?

— Она звонила мне вчера утром. Меня не было дома. Запись на автоответчике я прослушал только ночью.

— Господи! — всплеснула крохотными ручками Надя.

— А того кавказца, которого вы мне описывали, на днях застрелили в Москве.

— Это из-за него?

— Если бы знать! Я ни черта не понимаю! Таню я видел раза два-три в жизни, а она мне звонит домой и предупреждает о грозящей опасности! Она утверждала, что за мной следят, но слежки я не обнаружил. Так что со мной небезопасно кушать пирожки, сделал вывод Миша.

— Бросьте вы! — махнула она рукой и принялась доставать из духовки вторую партию. — Сейчас сядем за стол и все хорошенько обсудим.

В комнате ничего не изменилось со вчерашнего дня, только был раздвинут невысокий стол, накрытый белой скатертью, что свидетельствовало о Надином гостеприимстве.

— Сейчас все обсудим, — приговаривала она, выставляя на стол тарелки с пирожками и наливая чай.

Гольдмах с умилением смотрел, как эта маленькая женщина справляется с хозяйством да еще собирается обсудить с ним его проблемы. Его вдруг охватил страх. Какое право он имеет впутывать ее в это дело? Он насильно ворвался к ней в дом и еще требует участия? Нет. Она сама. Для кого Надя пекла пирожки?

— Для кого я пекла пирожки? — надула она щеки.

— Извините, задумался.

Он принялся уплетать пирожки и хвалить на все лады кулинарные способности народной артистки.

— Миша, вы — льстец! Я еще вчера это заметила!

— По-моему, вчера мы уже перешли на «ты»? — вспомнил он.

— Вы что, забыли? Мы с вами просто играли любовников! А любовники не могут говорить друг другу «вы».

Они посмеялись, припомнив вчерашний спектакль. И тут Гольдмах неожиданно вспомнил мужчину в енотовой шапке, которого они встретили внизу, у лифта.

— А этот с киностудии тоже живет в вашем доме?

— Если честно, никогда его здесь не видела! Но, думаю, он теперь разнесет по всему городу, что у Емельяновой появился любовник.

— Вы снимались в его фильме?

— Он не режиссер! Всего лишь навсего костюмер, но сердцеед невозможный! А в кино я не снималась, — добавила она с сожалением.