Соколов, невысокий худой мужик с синими от частого бритья щеками, нажал на кнопку, и маленькие катушки начали вращаться. Раздалось шипение, потом какое-то время была тишина. Соколов прокрутил запись. Наконец, послышались шаги, заскрипел стул.

— А слышно как чётко, — Соколов заулыбался. — Японский микрофон там был! Импортный!

Стул заскрипел ещё раз, потом раздался душераздирающий смех и скрип.

— Это чё? — спросил Вербицкий, посмотрев на подчинённого поверх очков.

— Да там игрушка дебильная китайская стояла. Катнёшь её — она ржёт, — Соколов хмыкнул.

— Серьёзнее будь, Артём. Дело важное.

Неестественный маньячный смех на записи стих, стало слышно разговор братьев Коршуновых. Они говорили тихо, но часть реплик всё равно записалась на качественную аппаратуру.

— А сейчас про мокруху вообще тишина, — говорил младший брат, — только про волыну, да и то, адвокат говорит… будет выбивать в понедельник… Косяк упорол, да, спрашивать за него… Но чё-то они мне сыпанули в водяру… А там прикинь, все — уркаганы, в портаках, синие! Минимум по две ходки у каждого…

— Ладно, давай к сути, — донёсся голос старшего.

И снова раздался смех, зловещий и закатывающийся, как у маньяка. И он не прекращался, а что говорили на его фоне, разобрать уже было невозможно. Соколов покраснел от стыда, начал проматывать, но смех звучал долго, пока братья не распрощались.

— Прибью, нахрен, — сквозь зубы проговорил Вербицкий. — Ты чё, издеваться сюда пришёл, шутки шутить?

— Да Никита Борисыч… кх-м!.. — Соколов откашлялся. — Никита Андреич! Простите… Я просто не проверил, вы же говорили сразу к вам, я и…

— И что дальше? — майор полез за сигаретами. — Дело с Жеребцовым разваливается, менты твои — косячат. Подкинули что-то не то. Или это Новиков облажался?

— Я им тот ствол дал! Тот самый, я-то знаю! Напутали, может.

— Напутали… — передразнил майор. — На адвоката наехали? Отправь к нему Новикова с битой, скажи, только чтобы оперативно всё отработал. И без мокрухи на этот раз. Надо, чтобы Коршунов-младший понимал, что кроме нас никто его не вытащит из СИЗО. И что-то блатные с ним вась-вась, я смотрю, разберись, чтобы подсадили к кому надо.

— Занимаюсь, Никита Андреич! — Соколов вытянулся, как военный. — Там просто накладка вышла, говорят, что-то Монгол вдруг заинтересовался им.

— Пусть коллеги его отвлекут, — Вербицкий отмахнулся. — Что-нибудь найдут на него, чтобы некогда ему было вмешиваться. Что ещё?

— И менты только что подсказали, что брательник Коршунова на каком-то складе собирается встречаться с Некрасовым из РУБОП. Туда поедем с Петренко, там жучки поставим. А если наткнёмся на самого Коршунова в одиночку — возьмём и допросим… ну и дальше по обстоятельствам, чтобы не мешался. Новикова берём на этот случай. А потом адвокатом займёмся, и второго Коршунова в нужную камеру переселим, чтобы запел.

— За дело, — проговорил Вербицкий и бросил недобрый взгляд на диктофон.

Глава 9

Я знал разных чеченцев за свою первую жизнь. Кто-то был военным, кто-то гражданским, кто-то ментом.

Помню, как в своей командировке на Северный Кавказ познакомился с двумя омоновцами. Оба были родом из Гудермеса, оба — родные братья. В каких-то связях с боевиками замечены не были, наоборот, даже действовали против них, и очень эффективно, не давали бандитам послабления. Да и сами боевики их ненавидели особенно люто, постоянно стремились убить.

И была у них особенная черта. Если рядом был я или кто-то ещё из командированных, то они никогда не говорили между собой на чеченском, только на русском, чтобы мы их всегда понимали.