Мне предстояло ещё много «встреч». Я имею в виду те вещи, что напоминали мне о детстве. Только теперь я воспринимала эти воспоминания не так тяжело, я привыкла к ним и не пыталась избегать. Это было бесполезно и вообще не казалось мне больше столь неприятным.

Ещё я очень любила солнце. Странно, но когда живёшь в городе, кажется, будто его вообще нет. А значит, можно было не беспокоиться о чувствительной коже. В любом случае, так мне казалось.

Мне было здесь очень хорошо, и это могло бы длиться ещё долго, если бы не это письмо от Марселя.

Конечно, я не могу сказать, что совсем не думала о Марселе. Только первые дни, когда я была в полусонном состоянии, он казался мне таким далёким, как в тумане, и я верила, что он ничего не сможет мне сделать. Но, вернувшись к реальности, я уже ничего не осмеливалась предпринять. Было слишком поздно. Я знала, если я вернусь в Лион после стольких дней отсутствия, моя жизнь превратится в кошмар.

И поэтому я оставляла всё, как есть. И с каждым днём понимала, вернуться мне уже нельзя.

Позавчера Брассак разбудил меня очень рано, и мы пошли в другую часть долины собирать каштаны. Небо было хмурым, и к 11 часам пошёл мелкий зябкий дождик. Мы вернулись очень быстро. Лес пах ещё крепче, чем обычно, и пейзаж под дождём совсем не казался мне печальным. Мокрые деревья блестели. Ветки сливались с небом. Склизкая грязь склеила опавшие листья, пару раз я чуть не упала, а потому смеялась, не переставая. Брассак бросил свою тачку и перекинул через плечо полупустой мешок с каштанами. Он запыхался, но, глядя на мои прилипшие к лицу волосы, смеялся вместе со мной. Собаки вереницей бежали перед нами с забрызганными грязью лапами и брюхом.

Когда мы вернулись, Мари засуетилась вокруг меня, повторяя, что я могу простудиться, и мне надо переодеться. Она обернула махровое полотенце вокруг чайника, чтобы согреть его, и протянула мне. Но мы шли так быстро, что я больше вспотела, чем промокла от дождя. Я поднялась наверх переодеться и спустилась уже в платье Марии, которое было в два раза больше меня.

Меня это очень смешило, и я едва не хохотала, но, войдя на кухню, я увидела, что Брассак смотрит на меня с беспокойством. Мария упрекала его за то, что он взял меня с собой, зная, что может пойти дождь, и я подумала, что он боится, как бы я не простудилась. Мне хотелось его успокоить.

— Не смотрите на меня так. Не такая уж я и неженка!

Он попытался улыбнуться, но я видела, что он делает это через силу. Он показал рукой в сторону стола. Он проделал это так медленно, словно хотел поднять тяжёлую ношу.

Я посмотрела на стол — там лежал конверт. Я удивилась, как это я его сразу не заметила, потому что он, как белое пятно, тут же бросался в глаза. Не знаю, поняла ли я тогда, что это письмо не предвещает мне ничего хорошего, но на мгновение мне показалось, будто его вовсе нет и не должно быть здесь, в этой комнате. Он был таким белым, что деревянный стол казался почти чёрным, углы комнаты — затемнёнными, и даже занавески на окнах выглядели серыми, почти такими же серыми, как небо.

Я подошла к столу и, не касаясь конверта, прочитала: «Мадемуазель Симоне Гариль, у месье Брассака, Луара (Рона).»

Я тут же узнала почерк Марселя. Больше ничего определённого мне в голову прийти не могло.

Я взглянула на Брассака, потом на Марию. Стоя рядышком, они смотрели на меня вдвоём, не делая никаких жестов.

Я почувствовала, как во мне будто схлестнулись две реки. Стук в висках и шум дождя за окном становились всё громче.

— Вы не прочтёте?… — спросил Брассак. — Может быть, это важно.

Его голос доносился будто издали. Словно между нами был стремительный поток, и он говорил со мной с другого берега.

«Важно… важно… важно…» — повторяло эхо.

Я совсем не помню, что со мной тогда происходило.