– Я не хотел причинить тебе боль.

– Большинство людей испытывают такое чувство к собакам. Полагаю, что я заслуживаю несколько большего, чем собака.

– Я больше не буду просить тебя ни о чем. – Правда, пусть это будет правдой. – Я не хочу ставить тебя в такое положение…

– Я не отказываюсь помогать тебе…

– Ложное, как ты считаешь, положение, – продолжил Джон. – Делай так, как считаешь нужным. На мой взгляд, в этом нет необходимости, но если ты расскажешь Хандельману…

– О чем?

– О той помощи, которую мне оказала.

Но ты будешь вынуждена лгать. Ты прекрасно знаешь, что не сможешь рассказать ему всю правду. Сенатор, должно быть, покачает головой, удивится не кажущейся несвязанности сведений, но тебе, твоей интуиции, твоему профессионализму и загадке отношений мужчины и женщины. Ты знаешь это лучше, чем я. Ты не сможешь рассказать ему. Ты не захочешь.

До тех пор, пока некое чудовище пугает тебя, сердит тебя, давит на тебя.

Скомпрометирована. Зажата. Поймана в ловушку. В ее глазах отразилось смятение.

– Как бы ты ни поступила, – сказал Джон, – это решать тебе.

– И это все, что ты мне скажешь? – прошептала она.

– Что ты имеешь в виду?

– А как насчет тебя? Какой выбор сделал ты?

Сердце заколотилось.

Посмотри на нее.

Посмотри на нее.

Не надо ей говорить. Невозможно ей сказать. Нельзя позволить ей узнать. Держи ее подальше. На безопасном расстоянии.

Сохрани контроль. Не дать ей взять в руки…

– Поцелуй меня, – попросила она. Холодно. Осторожно.

Ее дыхание стало частым и неровным, когда он подошел ближе. Аромат кокосового шампуня, благоухание роз. Он увидел себя в ее голубых глазах и притянул ее ближе. Она запрокинула голову.

Наклонился к ней.

Коснулся ее сердито сжатых губ. Дрогнув, они раскрылись.

В нем запылал огонь. Он ощутил тепло ее восхитительного тела сквозь плотную ткань костюма. Вскрик – как эхо предсмертного вопля Фрэнка. Дыхание лет, наполненных желанием и ожиданием. Это была Эмма. Именно она. Здесь. Сейчас. Ее обнаженные бедра в нереальном голубом полумраке комнаты – округлые белые миры, и он, движущийся в нее, в нее, в нее. Она знает, наверняка знает, что это могло бы быть истиной, единственной истиной, чувствуя, что сила пробуждается от их поцелуя, чувствуя пределы этой истины и границы его лжи. Она тоже это ощущает.

Эмма отстранилась.

Молчи.

Сохраняй контроль! Не позволяй…

И молчи. Но она все равно «слышит». У нее те же мысли.

– О Боже, – сказала она.

Эмма отвернулась и отошла в сторону.

– Черт тебя подери, – прошептала она. – Ничего не понимаю! Объясни мне что-нибудь, – попросила она. Жестом заставила его молчать. – Нет, ничего не говори, мне не надо вежливой лжи. Я знаю, ты не можешь без нее обойтись. Пора бы мне уже понять это. Все то же дерьмо. Позволь мне угадать самой. Посмотрим, смогу ли я дать этому определение. Может быть, у меня на лбу написано: «простофиля». Впрочем, все это не имеет значения, не так ли? Поскольку это всего лишь личное.

– Что случилось…

– Не продолжай, – оборвала она. – Боже, даже не скажешь, что мы расстались, ты никогда не подпускал меня близко… Всего лишь приятное времяпровождение. Ха! Всего лишь немного расслабиться. Маленькая эротическая «оперативная работа».