Генерал улыбнулся.

— Ответите, господин майор? — произнёс он, глядя на Даниила; про себя я отметил, что теперь знаю звание своего сопровождающего.

— У нас есть некоторые проблемы с кадрами разведки — с тех пор, как враги научились использовать служебных собак, — ответил Даниил, — любой сотрудник, который был на задании, даже после успешного его выполнения оставляет следы, которые позволяют его идентифицировать по запаху. Никакие операции по изменению внешности больше не помогают. Но продолжительность хранения этих данных ограничена продолжительностью жизни самих собак. Это около десяти циклов. Наши сотрудники, прошедшие полную подготовку, уже были задействованы в боевых миссиях. Полтора цикла назад во время большого прорыва той стороны на нашем языковом участке мы были вынуждены задействовать все резервы. С тех пор у нас просто не появлялось кандидатов должного уровня для переподготовки. У нас кадровый голод.

Майор замолчал.

— Но… разве вы не были задействованы? — спросил я.

— Нет, — ответил Даниил, — не был.

Никаких дальнейших объяснений не последовало.

— Благодарю, — кивнул генерал, — что ж, теперь к деталям.

Судя по степени секретности, план разрабатывал лично Константин, собирая и концентрируя в своих руках все сведения. Таким образом, о его содержании после брифинга знали только мы трое. И это план мне совершенно не нравился. В нём было слишком много «но»; слишком много неопределённости и, как мне показалось, упования на банальную удачу. У нас в конторе я бы такой план защитить не смог, это точно. Но, видимо, в этом мире действовали несколько другие стандарты эффективности, и с этим приходилось мириться.

Тут многое было другим, в этом мире. Мне приходилось прикладывать все душевные усилия, чтобы не выдать своего смятения и растерянности. Диверсионная работа с такими ставками на личном контроле руководителя одного из самых могущественных Управлений нашего языкового сектора… разведчики, которые не могут быть использованы в моменте из-за служебных собак… это всё совершенно не укладывалось у меня в голове.

В какой-то момент я даже подумал, что будет, если я настолько привыкну притворяться, что перестану замечать эту ненормальность? Что, если мой, нормальный мир станет далёким и ненормальным сном? Подумав об этом, я, пожалуй, впервые за все последние месяцы по-настоящему испугался. И это, похоже, отразилось на моём лице.

— Ничего, — одобряющие произнёс Даниил, глянув на меня, — главное, чтобы вакидзаси был исправен. Для разведчиков, кстати, есть специальные модели — бесшумные и с троекратным резервированием… да что я рассказываю — сейчас сам всё увидишь.

Я выдавил из себя улыбку и кивнул в ответ.

Мы были на два уровня ниже помещения, где проходил брифинг. Тут находились совершенно секретные склады Управления, где диверсанты получали экипировку. А, судя по характерному медицинскому запаху, не только экипировку, но и другие, скажем так, модификации. Впрочем, в нашем предписании посещение медицинского отсека не значилось — что не могло меня не обрадовать.

Процесс получения экипировки и оборудования был полностью автоматизирован. Мы миновали два поста с усиленной охраной и оказались в бункере, обшитом стальными листами. Тут был высокий металлический стол, а над ним — тяжёлые створки со щелями по бокам. В одну из этих щелей я засунул выданную после брифинга картонную пластину с беспорядочно расположенными отверстиями. Я не сразу сообразил, что она мне напоминает. Только потом всплыло воспоминание из глубокого детства. Когда-то давно такие штуковины использовались для вычислений на примитивных компьютерах.