А теперь я уже не иронизирую. Многие вещи, прежде представлявшиеся комичными, примитивными, даже пошлыми, со временем открылись как весьма и весьма серьезные. Вот лежу, дремлю – не в колпаке, но дремлю… И тут приходит любопытнейшее соображение, однако же я не вскакиваю, не кидаюсь к письменному столу, чтобы записать, – авось утром зафиксирую.

А утром-то оказывается, что все забыл. Хоть убей, не помню.

Хуже там, где мы есть

Заезженные цитаты тем хороши, что им можно придавать все новые и новые смыслы – на них стоит клеймо общей принадлежности.

В те древние времена, когда эта строчка пришла в голову еще не нобелевскому лауреату, ее вполне можно было оспорить. В единственно знакомой нам не по литературе, а по опыту существования империи как раз выстроилась совершенно противоположная ситуация. В Москве дышалось гораздо легче, чем в каком-нибудь периферийном, хотя бы и приморском, обкомовском княжестве. Там-то секретарь по идеологии – «второй», как называли его кратко и значительно, – был абсолютный царь, бог и воинский начальник, эстетический надсмотрщик и моральный судия. Там при малейшей попытке к духовному бегству конвой открывал стрельбу на поражение, одной заметки в областной партийной газете хватало для безусловного уничтожения любого высунувшегося инакомыслящего, инакочувствующего и хотя бы чуть-чуть инакоживущего. Родившемуся и схлопотавшему высылку за тунеядство именно в приморской питерской провинции – в то время как московские литературные единоверцы продолжали более или менее спокойно сидеть в ЦэДээЛе – пришлось собственной биографией проиллюстрировать имперские провинциальные прелести…

Однако ж жизнь меняется, а великие слова вечны.

Новый век продолжил начатое в прошлом, и уже в глаза лезет то, что пару-другую десятилетий назад замечали только самые перепуганные футурологи: скоро мы все, европейцы и северные американцы, окажемся в провинции. Мы если продолжим существовать, то на краю мировой империи, в которую все быстрее превращается единственная в солнечной системе заселенная планета. Что центр исторической жизни передвигается и уже почти передвинулся на юго-восток, не замечает только слепой. Японские технические и китайские экономические чудеса, непобедимая индийская демография и неумолимое террористическое наступление, колонизация европейских столиц африканцами и азиатами, ветшание христианства и буйный, агрессивный расцвет ислама – неужто все это не убеждает? Не будем назначать сроки, но вектор движения определить элементарно просто. История не кончается, в этом умнейший Фукуяма ошибся – кончается наша история, а продолжение истории мира будут писать в Токио и Тегеране, и другая «большая восьмерка» будет решать судьбы человечества.

Что ж, впасть в окаменелое уныние? Или с криком наполеоновской гвардии «Дерьмо, умираем, но не сдаемся» пойти в отчаянную и безнадежную контратаку? Как-то глупо, недостойно нескольких тысячелетий перворазрядного исторического стажа. Куда разумнее воспользоваться преимуществами удаленности от оси мирового кружения. Жить тихо, изобретать бумагу и новый порох, скрывая его от миссионеров и путешественников, копить свои сокровища, радуясь тому, что варвары, мнящие себя хозяевами вселенной, еще не понимают их ценности, писать вечные стихи… Пусть теперь они делят между собою Землю. А у нас останется то, что не требуется вкладывать в кипящий котел новой цивилизации, – свобода окраинных размышлений и перспектива нового озарения. Колонизованная, но не освоенная периферия – самое подходящее для этого место, таким местом когда-то стала колонизованная, но не освоенная римлянами Палестина…

Вот ведь до чего можно додуматься над расхожей цитатой.