— Насильника она, естественно, не знает?

— Говорит, видела где-то, и не один раз. Но в налете «центровые» участвовали, это, считай, точно, установлено. Так что можно поискать. РУОП там потихоньку копает… Только одно вот настораживает: у бабы этой, которая потерпевшая, на лбу и всех остальных частях тела написано, что она с половиной города переспала, и чего бы это ей именно в этот раз так обидеться?

— Думаешь, хочет просто денег срубить?

— Похоже. Или другой какой-то расчет у нее есть. Но в том, что она не за честь свою поруганную обиделась — в этом я уверен. Сам знаешь, насильников я ненавижу… Но когда потом от заявления отказываются и получается, что просто на чей-то карман работал, — нет, в этом я участвовать не хочу. Противно.

Николаев пожал плечами.

— По-всякому бывает, так, с ходу, судить-то трудно. Давай все-таки чай попьем, да пойду я вниз, своей очереди ждать. Где чайник?

Побеседовать с Ерастовым до освобождения Николаев не успел. Очередь продвигалась медленно, и он так и не смог дождаться своей. Толя давно уже был готов к тому, что вечером его отвезут в тюрьму. События этого он ждал с тревожным нетерпением. Уверенности, что сможет правильно поставить себя в камере, у него не было, и он в сотый раз прокручивал в голове рассказы более опытных товарищей о нравах и обычаях тюрьмы. Она его пугала и манила одновременно. Когда следователь, неторопливо выкладывая из портфеля бумаги, объявил, что отпускает его под подписку о невыезде и протянул бланк, в котором надо было расписаться, Толя долго не мог вывести авторучкой свою фамилию, а дальнейшие события воспринимал так, как будто происходили они во сне. Следователь что-то долго говорил, но смысл его слов не доходил до Толи. Иногда, когда он останавливался, явно ожидая ответа, Толя торопливо испуганно кивал и снова погружался в свои мысли. Предстоящая свобода в какой-то степени пугала его больше, чем несостоявшаяся тюрьма. Если бы ему дали возможность выбора, то он предпочел бы провести ближайшие пару месяцев здесь, в ИВС, деля камеру с малолетним квартирным вором и пожилым спокойным мужиком, по пьянке подрезавшим своего соседа. От улиц, по которым бродил ставший его личным врагом Олег, отделяли надежные крепкие стены, и в то же время, несмотря на железные двери, решетки и прочие атрибуты, это была не тюрьма с ее страшными порядками.

Наконец, Толе вернули шнурки от кроссовок, брючный ремень и отобранные при личном обыске вещи — деньги, потертый бумажник, перочинный нож.

— Иди, чего ты ждешь, — усмехнулся дежурный по РУВД.

Толя поплелся к дверям.

Николаев стоял в вестибюле управления, заложив руки за спину и покачиваясь на носках. Толя почувствовал его взгляд, остановился и обернулся. Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Потом Толя толкнул рукой дверь, негромко сказал: «До свиданья» — и вышел на крыльцо.

Яркий солнечный день ошеломил его. Закружилась голова, но, присев на ступень крыльца, он быстро поборол слабость и пошел по улице Рентгена, загребая незашнурованными кроссовками песок. В ларьке на перекрестке он купил сигареты и бутылку пива, перешел улицу и встал на трамвайной остановке. Срывая с горлышка пробку, он оглянулся по сторонам. Медленно приближался трамвай, а на противоположной стороне ковырялись в двигателе потрепанных «Жигулей» двое парней. Толя подумал, что отпустили его не просто так, что это — очередная ментовская хитрость. Наверняка за ним пристроили «хвост» и теперь будут ждать, когда он их приведет… Приведет куда? Ответить на этот вопрос Толя не смог, да и от выпитого пива начала кружиться голова, и мысли, без того не отличавшиеся ясностью, стали совсем мутными.