|
Я им вдогонку: в Юнайтед Стейц я бы привлекла вас и вы бы, козлы, до конца дней платили бы мне компенсацию! А водочку я тем не менее запиваю по-нашему, фужером. Ну, косятся со всех сторон, а подойти не могут: за мной звездно-полосатый и «биль». Ну ладно. Ушла я в номер из ресторана, десяти еще не было. Раскрыла постель, клопа согнала… И что со мной случилось, Лен, передать тебе не могу! Тут нужен Лев Николаевич, понимаешь, ну, Федор Михайлович, на худой конец, чтобы все объяснить! Не спала ни одной секунды. Утром оставила все в номере: шмутье, вэхаэс, двухкассетник — все, что привезла толкнуть, горы шмутья. Взяла только блок «Мальборо» с чего-то. Представляешь, один блок «Мальборо»! Схватила такси — и на Курскй вокзал. Ну, в общем, к ночи вышла на Харьковском.
Лена. Брешешь ведь все! Катя. Ленка… Ленка! Не передать, как сошла, как доехала до дома! Папа как раз собирался в Москву ко мне, представляешь! Смотрю: он пакуется. Покормил блудную дочь, постелил мне девичью мою оттоманку…
Лена. Да ладно! Кончай ты! Катя. Ну подушку мне под голову дал — столько слез я на ней девичьих пролила…
Лена. Да я тебе сказала: не надрывай… Катя. Нахлынуло, знаешь как, сама понимаешь. Зубы стиснула, накрылась с головой… ну и пришел тут последний сон Веры Павловны. Будто сижу я, Лен, на той же самой оттоманке — ну присели мы как бы на дорожку. Ну, отец, мама еще живая. Проверила я билет, заграничный паспорт — все в порядке. Ну, надо вставать, идти. Чувствую, что-то не то, знаешь, в интерьере: лето, жара, а окна закрыты и форточки, как припаянные все. Иду к двери, но уж чувствую: не откроется она. Глянула на часы — а до поезда минуты три, а езды до вокзала полчаса, ну как минимум! И ни матери, ни отца в комнате нет. И вот… вот уж я одна сижу, понимаешь, в комнате… Лена. Точно — один к одному! Катя. Проснулась, Лен, лежу, потная вся, как улитка, мокрая, под одеялом. Ночь, какая-то собака воет. Глянула в окно: темень… И такой меня ужас обуял, что я никогда уж отсюда не выберусь. Понимаешь, никогда! И вот, когда мы вышли утром с отцом — он меня в Москву повез провожать, — вот в поезде мне все чудится: вот-вот ко мне подойдут! Представляешь? Я в Шереметьеве, вот веришь — я чуть не умерла, чуть у меня сердце не остановилось, понимаешь? И вот, как он берет мой паспорт, как смотрит на меня этот солдатик прыщавый, понимаешь, смотрит в упор… Я думаю: ну, ну скажи мне что-нибудь, ну убивай меня… Веришь, как я границу прошла… Лен, никому, никогда, а вот тебе как лучшей подруге я могу сказать: я сразу пошла в туалет трусы менять, я обоссалась…
Клава. А вот я дни считаю, часы, минуты. Завтра вот утром в Рим, оттуда — домой. Я уж не знаю, скорей бы уж, Господи, назад, домой скорее! Катя. Ну и что? Ну вот приедешь ты, ну и что? И дальше что? Клава. Я расскажу о впечатлениях мужу. Катя. У тебя и муж есть? Клава. Ну а как же! У меня две дочки. Представляешь, как они там ждут, какие там надежды разворачивают! Ха… Вот гляди: каждая написала, о чем мечтает. А младшая написала: привези что-нибудь необычное. А у вас, вы говорите, матери, отцы старые. Как же вы можете здесь? Что они вам такого плохого сделали? Выкормили, выучили — вы ж теперь гуляете по свету! Я бы на вашем месте с таким презрением о Родине не говорила. Мама у тебя ведь русская, Катя, не какая-нибудь — русская. Катя. Ладно, Клавка, не тяни душу. Старшей твой сколько? Клава. Пятнадцать. Катя. Ладно, зайдем в мою «Лагуну» — дам я тебе куртку для дочери. Клава. Давай, Лен, давай возвращайся к нам. Ну что у тебя здесь за жизнь будет, ну посмотри! Они ведь на тебя плюнуть даже слюну пожалеют, если говорить-то начистоту. |
