Поставить эти вопросы гораздо легче, чем ответить на них. Я приведу здесь некоторые предварительные соображения и в следующей главе, после изложения материала, касающегося интерпретации и терапевтических техник, я попытаюсь представить их более подробно.

Если мы рассмотрим мотивы нашей любознательности и нашей склонности исследовать свое окружение, мы прольем некоторый свет на процесс изменения. Эти мотивы включают эффективность (наше стремление к господству и власти), безопасность (наше стремление восполнить неоправданную беззащитность пониманием) и чистое познание (16) (наше стремление к знаниям как таковым).

Обеспокоенный хозяин, который выясняет источник таинственного и пугающего шума в доме; молодой студент, который в первый раз смотрит в микроскоп и испытывает радостное возбуждение от увиденного; средневековый алхимик или исследователь Нового Света, разведывающий отсутствующие на картах регионы — все они получают соответствующие награды: безопасность, чувство собственной проницательности и удовлетворения, и господство под маской знаний и благосостояния.

Один из этих мотивов менее остальных имеет касательство к процессу изменения — это мотив чистого познания. Но здесь есть маленький вопрос, известно, что знание ради знания всегда стимулировало человека, «двигало» им; привлекательность запрещенного — необычайно популярный и вездесущий лейтмотив легенд и народных сказаний от сюжета об Адаме и Еве до саги о Любопытном Томе. Неудивительно, поэтому, что стремление к познанию проникает на психотерапевтичекску арену; однако, пока мы имеем мало доказательств того, что понимание ради понимания способствует изменениям.

Но стремление к безопасности и власти играют важную и очевидную роль в психотерапии. Разумеется, они, как точно отметил Уайт (19), тесно переплетаются друг с другом. Неизвестное и, особенно, пугающее неизвестное невозможно долго выносить; все культуры, путем научной или религиозной интерпретации пытаются осмыслить хаотичные и угрожающие стимулы.

В психотерапевтической ситуации, получение информации снижает тревожность тем, что снимает неопределенность. Есть множество полученных в ходе исследований данных, подтверждающих это предположение. Приведем один известный эксперимент. Дибнер (20) подверг сорок психиатрических больных для психиатрического интервью после того, как разделил их на две эмпирические группы для которых были созданы разные условия. Одна из групп была подготовлена к интервью, ее участники и получили некоторые указания относительно того, как они должны будут, в общем плане, вести себя, в то время как другую группу ни о чем не предупреждали (ситуация большой неопределенности). Результаты продемонстрировали, что испытуемые в условиях высокой степени неопределенности испытывали во время интервью гораздо большую степень тревожности (что было зафиксировано и измерено некоторыми субъективными, объективными и физиологическими методами). В данном случае имеет место также и обратная последовательность: тревожность усиливает неопределенность тем, что негативно воздействует на точность восприятия. Тревожные испытуемые продемонстрировали нарушения организации визуального восприятия; их способность воспринимать зрительные стимулы, предъявляемые с помощью тахистоскопа, была значительно ниже (21) и они были гораздо медлительнее в составлении и узнавании незаконченных картинок во время контрольного эксперимента (22). Таким образом, пока индивид не способен упорядочить свой мир, познавая его когнитивно, он может испытывать тревожность, которая, если она достаточно сильна, вредит механизму восприятия.