– Знаете, – перевел свой взгляд на титулярного советника Шац, – я тоже был бы жесткий, если бы мне не отдавали причитающихся мне денег. Законно причитающихся, конечно, – добавил он.

– А что это был за шум, от которого вы столь рано проснулись? – продолжал судебный следователь по наиважнейшим делам.

– Ну, вначале было ощущение, что кто-то прямо-таки ломает входную дверь Марьи Степановны, – ответил Григорий Наумович. – А потом, чуть позже, послышался шум разбитого стекла…

– И вы не вышли в коридор поинтересоваться, что происходит? – спросил Песков.

– Молодой человек, – покачал головой Шац и посмотрел на следователя, как смотрят взрослые на малых детей. – Кто я такой, чтобы интересоваться тем, что происходит в квартирах посторонних людей? Еврей, который оставил семью, потому что ему нечем было ее кормить? Торговец подержанными вещами без патента на торговлю? Да и зачем мне это, лезть не в свое дело? – Григорий Наумович перевел взгляд на Ивана Федоровича: – Вот вы, представители закона, пришли ко мне узнать, не знаю ли я чего об убийстве хозяйки. А сами…

– Стоп! – перебил его Воловцов. – Вы сказали – убийство?

– Ну да, убийство, – ответил Григорий Наумович с некоторым удивлением.

– Вы знаете или предполагаете, что Кокошину убили?

– Конечно, я не видел, как нашу хозяйку убивали и кто именно убивал, поскольку крепко спал. – Шац пожевал губами и чуть подумал, прежде чем добавить: – Но я определенно знаю, что ее убили. Не предполагаю, господа, заметьте, а знаю…

– Поясните, – потребовал Воловцов, переглянувшись с Песковым.

– Надеюсь, вы сами не думаете, что это несчастный случай? Или, чего не может быть совершенно, акт самоубиения? А если так думаете, тогда вы просто не знаете нашей хозяйки, госпожи Кокошиной, – поочередно глянул сначала на Воловцова, а затем на Пескова Григорий Наумович. – Госпожа Кокошина являлась женщиной крайне педантической. А что это значит, господа? – спросил Щац. И сам же ответил на свой вопрос: – А сие значит, милостивые государи, что несчастный случай совершенно исключен. Нужны просто невероятные обстоятельства, чтобы Марья Степановна, наша покойница, что-нибудь забыла, пролила или же положила вещь не на свое место. Порядок, порядок и еще раз порядок – вот ее девиз. Не удивлюсь, если выяснится, что сынок сбежал из дома именно из-за ее педантичности, которая, смею заметить, может надоесть любому хуже самой горькой редьки. Кто проживал рядом с педантическими людьми, тот хорошо меня поймет. О-о, это такая порода людей, что отравит существование любому, даже родному и любимому человеку, и он, в конце концов, сбежит, пожертвовав своими занятиями, льготами и удобствами. Так что, во-первых, она никак не могла не затушить фитиль лампы, когда заправляла ее керосином. А во-вторых, она не могла ее опрокинуть на себя… Еще более абсурдным является то, что Марья Степановна наложила на себя руки таким невероятным способом. Ведь что такое самосожжение, милостивые государи? Это акт протеста! А для протеста нужен кто? – Шац обвел взглядом своих слушателей и хотел, было, опять сам ответить на свой вопрос, но его опередил Песков, который, воспользовавшись паузой, быстро сказал:

– Зрители… И повод! Ни того, ни другого у нее не было. И быть не могло.

– Совершенно верно, молодой человек, – уважительно глянул на Пескова Григорий Наумович. – Для акта протеста необходимы зрители. Толпа людей. Или хотя бы несколько человек. А что делает наша хозяйка? Если представить себе на миг, что она самосожглась, чего я совершенно не допускаю… Она обливается керосином, находясь в одиночестве! Невероятно! Невозможно! Нонсенс! К тому же самоубиение никак не вяжется с ее характером.