|
– Скорбь в глазах Григория Наумовича многократно усилилась, преобретая мировой масштаб. – Знаете, в городе так много пожилых людей, которые и готовы что-нибудь продать, да не знают, как это сделать, или им просто неловко выйти с ненужной вещью на базар, – а вдруг-де их кто увидит за таким стыдным, по их разумению, занятием? Пенсионы-то в государстве нашем не велики, а кушать хочется всем, даже старикам. И тут я: «не желаете ли что-либо продать»? И не надо идти на базар, стоять там под открытым небом, под ветром и дождем, и опасаться, что их кто-нибудь увидит и, возможно, осудит. Это за них сделаю я. Услуга, так сказать, на дому…
– То есть вы ходите по домам, скупаете ненужные хозяевам вещи, а потом продаете их на базаре, только дороже того, сколько заплатили сами? – понял суть гешефта господина Шаца Песков. – Именно так, молодой человек, вы поразительно сообразительны, – одобрительно посмотрел на него Григорий Наумович. – Поскольку я прихожу в дом и оказываю услугу, за нее надо немножко заплатить. Поэтому за вещь, приобретаемую мной у какой-нибудь старушки, я даю немного меньше, чем выручу за нее на базаре. Разница стоимости этой вещи и есть, так сказать, мой процент. Ну, это как комиссионная лавка, понимаете? – обратился Шац уже к Воловцову. – Только не вы идете в эту лавку, а сама лавка, в моем лице, идет к вам… – Знаете что? – произнес Иван Федорович, глядя прямо в выпуклые глаза Григория Наумовича. – Что? – еще более выкатил глаза Шац. – Я думаю… Нет, я уверен, – поправился Воловцов, – что ваша жена Кайла Абрамовна в корне не права. Вы вполне правильный еврей… – О, благодарю вас, господин… э-э… – Шац вопросительно посмотрел на судебного следователя. – Воловцов, – подсказал Иван Федорович. – Благодарю вас, господин Воловцов, – улыбнулся Григорий Наумович, поскольку сказанное Иваном Федоровичем для него явилось несомненным комплиментом. – Вы меня утешили. А то, знаете ли, я и сам начал подумывать, что я какой-то неполноценный… Теперь все стало ясно. Определившись с родом занятий свидетеля, следователи приступили к допросу. Схема была простой: Воловцов спрашивал, а Песков вел протокол и время от времени также задавал интересующие его вопросы. – Нас, Григорий Наумович, интересует вчерашний день, – начал основную часть допроса Иван Федорович. – Давайте с самого начала вчерашнего дня: в котором часу вы проснулись? – Точно сказать не могу, но, наверное, чуточку уже в седьмом часу, господин Воловцов, – немного подумав, ответил Григорий Наумович. – Вы всегда просыпаетесь в это время? – Нет, не всегда. Обычно я просыпаюсь много позже, где-то в районе девяти часов. – А почему вчера проснулись так рано? – Потому, что меня разбудил шум, – с легким возмущением произнес Григорий Наумович. – Причем он доносился из покоев хозяйки, чего никогда еще не случалось. Признаюсь, я был крайне удивлен, поскольку Марья Степановна была женщиной тихой, не скандальной, и не повышала голоса, даже если я задерживал плату за комнату. Она умеет, – Шац посмотрел на Воловцова, опять сделал скорбное лицо и поправился: – Умела сказать все, что о вас думает, не повышая голоса, но это говорилось таким тоном, господа, что у вас не оставалось никакого сомнения, если она сказала, что погонит, то можете не сомневаться: погонит непременно… – Что, жесткая была старушка? – спросил Песков, скорее, ради интереса и дополнения образа покойной Кокошиной. |
