|
Вы хотите угодить в арестантское отделение? Тогда так и скажите… Виталий Викторович, – обернулся он к Пескову, – не сочтите за труд, сходите за городовым или, нет, ступайте сразу в участок к околоточному надзирателю Петухову. Пусть придет и, арестовав гражданку Перелескову Апполинарию Карловну, препроводит ее к себе в участок для снятия показаний по подозрению, для начала, в укрывательстве фактов, связанных с сожжением заживо домовладелицы Марьи Степановны Кокошиной. А дальше видно будет, что вам инкриминировать, – в упор посмотрел на Перелескову Иван Федорович глазами, не менее колючими, чем у нее самой, – создание помех ведению следствия или укрывательство преступника…
– Понял вас, Иван Федорович. – Песков сделал движение, будто и правда собирается немедленно отправиться в околоточный участок. Видя, что ее воле противостоит более сильная воля в лице этого судебного следователя из Москвы в плисовых штанах, картузе с лаковым козырьком и зипуне, Апполинария Карловна отступила. – Я буду жаловаться на вас господину губернатору, – заявила она и растворила перед следователями двери… Что ж, иногда приходится вот так, нахрапом, но добиваться того, чтобы с вами разговаривали. Иначе вы не следователь, а так, одна номинация… – Вопрос первый, – не стал тянуть вола за хвост Иван Федорович Воловцов. – Не слышали ли вы или не видели чего-либо подозрительного прошлой ночью? – Нет, – последовал короткий ответ. – Вчера утром, в седьмом часу, вы пребывали во дворе вашего дома. Вы всегда так рано встаете? – А вам какое дело, когда я встаю? – ощетинилась Перелескова. – Все, Виталий Викторович, – посмотрел на Пескова Воловцов. – Ступайте в околоточный участок… – Меня разбудил шум, – нехотя ответила колючеглазая гражданка, с ненавистью поглядывая на Воловцова. – Сначала в покоях Кокошиной, а затем и на улице. – Вы не поинтересовались, что это был за шум? – спросил Песков. – Я вышла в коридор, почувствовала запах дыма и стала подниматься на второй этаж, но меня остановил городовой. – Перелескова возмущенно надула щеки: – Этот мужлан не пустил меня даже в переднюю Кокошиной. – Он просто выполнял инструкцию: никого не пускать на место происшествия до прибытия дознавателя и городового врача, – холодно заметил Иван Федорович. – А каковы были ваши дальнейшие действия? – Я вышла на улицу, во двор, – ответила Апполинария Карловна. – Потом к дому прошли околоточный и дворник. А потом, – она с негодованием посмотрела на Воловцова, – в дом вошли вы… – Ну, и последний вопрос, сударыня, – неожиданно сделался вежливым Иван Федорович. – Вчера в разговоре с одной молодой женщиной с ребенком, там, во дворе, вы сказали, что она, являясь замужней женщиной, гуляла с Колькой-пожарным и вашим дворником Ефимкой…
– Да какая это женщина, – с презрением произнесла Перелескова. – Курва она, а не женщина… – Вот так вот, да? – поднял брови Воловцов. – Да, вот так вот! – вскинула голову Апполинария Карловна. – Она, видишь ли, гуляет с мужиками, детей невесть от кого рожает, стыд и совесть совсем потеряла, живет на всем готовом, а нормальные женщины пребывают в одиночестве и не имеют ни малейшей надежды на… – Перелескова вдруг замолчала, словно лишилась дара речи. Воловцов и Песков переглянулись: то ли какой-то новый вопрос застрял у них в горле, и они не решались его задать, то ли им просто стало жалко бедную женщину, жизнь которой закончилась вместе со смертью мужа… – Мне кажется, – тихо произнес Иван Федорович после возникшей паузы, – злость и ненависть к людям – не лучшее лекарство от одиночества… – Много вы знаете, – огрызнулась Апполинария Карловна, однако посмотрела на Ивана Федоровича уже не так колюче. |
