– И как он терпит только? – удивленно промолвил Песков. – Я бы не смог, ей-богу.

– И я бы не смог, – вздохнул Иван Федорович. – А вот он – может, потому что любит ее и все прощает. Потому что у них – дети, и их надо кормить, одевать, поить и ставить на ноги. Вот он и пропадает допоздна на службе. Верно, дополнительную работу берет, дабы побольше денег в семью принести. И это его крест, – добавил Воловцов, и в его голосе Песков уловил нотки уважения. – У каждого есть свой крест, и у него тоже… И несет он его безропотно и достойно, никому не жалуясь. Несет, и все… Конечно, с одной стороны, что это за мужик такой, коли его баба об него ноги вытирает, а с другой стороны – таким мужикам еще при жизни нужно памятники ставить…

К Наталье-поденщице, как ее звали на слободе, сходили впустую. Квасникова ничего не знала ни про барышню, что ходит к дворнику, ни про Калмыкова. Небольшого роста, щупленькая, она производила впечатление затравленного зверька, который бегает в вертящемся колесе до тех пор, покуда не свалится от усталости и изнеможения.

Поутру следующего дня, откушав оладьи, приготовленные тетушкой Феодорой Силантьевной, Иван Федорович принялся дожидаться вестей от Пескова. Тот должен был организовать поиски барышни, которая просила у дворника Ефимки денег.

Этот вопрос не давал Воловцову покоя: почему девушка, очевидно, не бедная, вдруг просит денег у явно небогатого парня? Зная, что человек нищ, не станешь ждать от него бутербродов с гусиным паштетом и осетровой икрой. Выходит, она имела какое-то основание для того, чтобы просить, а возможно, и требовать денег.

За что?

Может, за то, что она с ним?

А может, у нее были основания требовать, поскольку дворник сам ей чего-то обещал?

Стоя у общего с двором дома Кокошиной забора, Иван Федорович иногда наблюдал за работой дворника. Ефимка выполнял работы по двору не спеша, не стараясь выполнить работу поскорее. Движения его были ритмичны, рациональны и выверены, казалось, это работает какой-то механический андроид, пружинный завод которого бесконечен. И опять в этом его поведении скрывалась альтернативная неясность: либо человек, столь монотонно и размеренно работающий и ни на что не отвлекающийся, непроходимо туп, либо в его мозгу происходит постоянная работа мысли, как раз и обеспечивающая определенный и беспрерывный ритм. Изредка Ефимка поднимал голову, и, если их взгляды встречались, Иван Федорович по-соседски кивал ему, а дворник в ответ кротко улыбался. Нет, никакой напряженной работы мысли Воловцов в его глазах не прочитывал…

В то, что барышню Ефимки отыщут полицейские агенты, Воловцов верил мало. Ну, хотя бы имя было или район проживания, иначе это все равно, что искать иголку в стоге сена. Так он и сказал Пескову, когда тот в конце дня пришел его проведать и сообщить о новостях. Только вот новостей никаких не было…

– Что, совсем ничего? – расстроенно спросил Иван Федорович титулярного советника.

– Совсем, – ответил тот, понурив голову. – Правда, околоточный надзиратель Петухов сильно огорчился. Ведь он считал дело полностью раскрытым, а тут, видишь ли, к нему приходит судебный следователь, то есть я, и просит заняться розыском человека, который знает про другого человека нечто такое, что, возможно, позволит связать этого второго человека с арестованным Иваном Калмыковым в качестве наводчика или подельника. Представляешь выражение его лица?

– У меня, верно, тоже было бы не лучше, если бы мне поставили подобную задачу: пойти туда, не зная куда, и найти то, не зная что, – невесело хмыкнул Иван Федорович.