– Правда? – благодарно посмотрела на него Апполинария Карловна.

– Сущая правда, – голосом засыпающего портового грузчика, весь день разгружающего тяжеленные мешки и баулы, проговорил Воловцов.

– А может, мне лучше пойдет вон та шляпка? – указала Перелескова пальчиком на шляпку с круто загнутым в одном месте полем. – Или вон та, похожая на мексиканское сомбреро?

– Нет, эта! – уже в отчаянии бросил Иван Федорович и посмотрел на Пескова: – Позвольте, в знак благодарности за помощь, мы вам ее купим?

– О, господа, мне кажется, это уже лишнее… – не очень уверенно произнесла Апполинария Карловна.

– Не лишнее, не лишнее, – заверил Воловцов и быстро позвал приказчика, веля ему упаковать модифицированный турецкий тюрбан в шляпную коробку и перевязать ее подарочными лентами…

Последнее из нужного – перчатки и ридикюль – они купили в лавке «Дамская галантерея» Генриха Гогенштольца на Николо-Дворянской улице. И когда Воловцов с Песковым, вздохнув и повеселев, что дело, наконец, окончено и можно расходиться по домам, ринулись было к выходу из лавки, Ивана Федоровича остановил голос Перелесковой:

– Посмотрите, господа, какой великолепный ридикюль!

– Где? – подошел к ней Воловцов. Пескова рядом с ним не было: он предпочел все же покинуть лавку и подождать снаружи.

– Да вот же! – указала она на холщовый мешочек.

– А-а, – протянул Иван Федорович. – На солдатскую котомку похож. Только маленькую.

– Да что вы, это же последний писк моды! – едва не возмутилась «солдатской котомкой» Перелескова.

– Писк? – удивленно посмотрел на нее Иван Федорович.

– Да, – ответила Апполинария Карловна.

– И в какую цену этот писк? – перевел взгляд на приказчика Воловцов.

– Семнадцать рублей с полтиною, – последовал ответ.

– Сколько?!

– Семнадцать рублей с полтиною-с, – учтиво повторил приказчик.

Такие деньги у судебного следователя по наиважнейшим делам имелись, поэтому он кивнул со словами:

– Я покупаю!

– Может, не стоит, Иван Федорович? – нерешительно промолвила Апполинария Карловна.

– Стоит, – безапелляционно произнес Воловцов.

Когда они вышли из лавки, Песков, увидев их, просиял:

– Ну, что, все?

– Все, – устало произнес Иван Федорович. – Может, ко мне? Поговорим про завтрашний день…

– Нет, я домой, – попробовал улыбнуться Виталий Викторович, но у него не получилось. – Сегодня был слишком трудный день.

– Понимаю, – согласно кивнул Иван Федорович и покосился на светившуюся радостью Апполинарию Карловну. – Встречаемся завтра в десять в околоточном участке…

– Хорошо, – произнес Песков и, быстро распрощавшись с Перелесковой и Воловцовым, ретировался, растворившись в вечерней мгле.

А Иван Федорович, взяв извозчика, еще долго выслушивал щебетанье довольной проведенным променажем и подарками Апполинарии Карловны.

«Да, нет», – машинально отвечал он на вопросы Перелесковой, трясясь рядом с ней в коляске. Он чувствовал себя каторжанином, только что вернувшимся из забоя шахты и мечтающим как можно скорее улечься на свою шконку и забыться сном. И когда они подъехали к дому Кокошиной, Воловцов, подав руку Перелесковой, дабы помочь ей выйти из коляски, также, как до этого Виталий Викторович, поспешил ретироваться.