— Бестужев! Ржевский! — взревел он. — Вы что себе позволяете⁈ Да я вас…

Но договорить Чаадаев не смог. Его гневную тираду прервал стук копыт. Во двор въехал посыльный.

— Господа офицеры! — отчеканил он. — Приказ его превосходительства полковника Давыдова. Всем участникам ночных событий завтра поутру в полной парадной форме прибыть к нему, а после отправитесь в штаб для доклада.

Глава 16

Посыльный, отдав честь, оставил нас в звенящей тишине.

Приказ предельно ясен. Завтра нас ждет официальный разбор полетов. Но Чаадаеву, похоже, было на это плевать. Он пришел уже накрученным и заведённым. Им руководило лишь одно желание — выплеснуть накопившуюся злость. Видимо, случившееся поручик принял слишком близко к сердцу. Ну или, по-русски говоря, его задавила обычная человеческая жаба. Как это так, мы — в центре внимания, а он, бедолага, остался в стороне. По крайней мере, мне показалось, дело именно в этом.

— Слышали, господа? — голос Чаадаева звучал тихо, язвительно. В нем отчётливо звучали ядовитие нотки. Поручик не стал подходить к столу, остался стоять поодаль. Нас он рассматривал с таким выражением лица, будто палач своих будущих жертв. — Доигрались? Вас вызывают в штаб. Вот и пришёл час расплаты, голубчики. Ваше самоуправство и распущенность наконец-то получат должную оценку.

— Поручик, мы вскрыли гнездо предателей, — с нажимом произнес Ржевский, поднимаясь из-за стола. — Не думаю, что ваш тон здесь уместен.

— Вы вскрыли гнездо? — Чаадаев криво усмехнулся. — Вы, поручик, устроили пьяную драку, в результате которой погибли несколько человек. А лично вы, — он перевел свой ледяной взгляд на меня, — вы, корнет, очевидно, считаете, что вам все позволено. Ваша нелепая дуэль с Орловым, вопиющее поведение во время маневров, ваши выходки… А теперь что? Пожар! Вы думаете, я не понимаю, что гауптвахта сгорела не случайно? Или ваша безосновательная уверенность в собственной гениальности слишком непоколебима?

Чаадаев скривился, будто его сейчас стошнит собственной злостью, и сделал шаг вперед.

— Никакой дисциплины. Никакого уважения к уставу. Вы позорите мундир, господа. Вы — не гвардия, вы — шайка разбойников! Мне стыдно за вас!

Ржевский сжал кулаки, но молчал. Хотя взгляд его был красноречивие многих слов. Глаза поручика буквально метали молнии. Если бы взглядом можно было убивать, Чаадаев уже валялся бы перед нами, пронзённый сто пятьдесят раз.

Единственное, что сдерживало Ржевского — субординация. Спорить с командиром, да еще и при даме, было верхом нарушения любых приличий.

Остальные гусары тоже молчали. Хотя гневные речи Чаадаева им явно не пришлись по душе.

А вот я…я не был связан условностями. Я вообще устал от его нравоучений, если честно. Задолбал слегка меня этот нудный, завистливый тип.

— Поручик, — начал я, лениво отрезая кусок пирога. При этом как раз на пирог и смотрел.— Если вы так печетесь о чести мундира, то мы дрались на смерть! Или честь полка нужно защищать только в пределах плаца строго по расписанию? А! Да! Еще такой вопрос… Именно вы отправили нас проверять склады… Интересно, да? Может, это было неспроста?

Естественно, на самом деле я так не считал. Чаадаев та еще дрянь, но он вряд ли стал бы мараться в махинациях интенданта и поляков. Мне просто хотелось ткнуть поручика посильнее, побольнее. Ну что сказать… У меня получилось.

Чаадаев побагровел, потом пошел белыми пятнами, потом снова сделался весь малинового цвета. Даже уши и шея. Он открыт рот, несколько раз хапнул воздуха, чуть не подавились им, а потом, наконец, выдал:

— Ты… ты, зарвавшийся мальчишка, будешь меня учить⁈ Будешь обвинять в непорядочности⁈

— Я не учу и не обвиняю.