В доме было темно и тихо. Только в окне кухни светился тусклый огонёк лампады.

Не успел я сделать и шага к крыльцу, как из тени вынырнул Захар. Старик выглядел встревоженным, его лицо в лунном свете казалось ещё более морщинистым и печальным.

— Батюшка… Петр Алексеевич… — прошептал он, вглядываясь в мою уставшую физиономию. — Что случилось? Вижу, неспроста вы с бала-то вернулись… Раньше всех. И лицо…

Я лишь улыбнулся в ответ.

— Всё в порядке, Захар. Просто…немного утомился. От света, от шума, от глупых людей. — Я снял кивер, почувствовав, как ночная прохлада приятно холодит разгорячённый лоб. — Сделай мне одолжение. Затопи баньку.

— Сейчас? Ночью? — удивился старик, но в его глазах тут же мелькнуло понимание. Он знал своего барина. Поход в баню ночью — это не просто мытьё. Это ритуал очищения. Перед боем. Перед дорогой. Перед чем-то важным и опасным.

— Да, Захар. Сейчас. И чтобы парок был лёгкий. И веник берёзовый. — Я потянулся, чувствуя, как ноют мышцы спины от танцев и напряжения. — Надо… помыться. На всякий случай.

Сарказм в моих словах был горьким: «На всякий случай»… На случай, если завтра у Каменной Балки меня не просто ранят, а убьют. Чтобы предстать перед кем там надо… или перед небытием… чистым.

Захар молча кивнул и засеменил к бане. Это было удивительно, но он даже ни слова не сказал против. Я остался во дворе, глядя на звёзды. Они казались сегодня особенно холодными и далёкими.

Баня топилась быстро, наполняясь паром. Захар, несмотря на ворчание, работал споро. Вскоре я уже сидел на полке в предбаннике, слыша, как потрескивают дрова в печи и шипит вода на камнях. Воздух пах деревом, дымом и целебной горечью берёзовых листьев.

Я мылся долго, тщательно смывая с себя пудру, духи, запах шампанского и пота, словно пытался смыть всю фальшь бала, ядовитые взгляды, ледяные угрозы Радзивиллов. Горячая вода и пар разгоняли усталость, но не могли прогнать глубокую, гнетущую тяжесть в груди. Шесть дуэлей… Шесть шансов умереть или быть искалеченным до полудня.

«Ну что ж, Петр Алексеевич,» — думал я, хлеща себя веником до огненной красноты. «Из корнета в поручики за неделю — это ты проскочил. Теперь попробуй проскочить шесть поединков за одно утро. Азартная игра, ничего не скажешь. Главное — не сорвать куш в виде шпаги в горле.»

Я вышел из парилки, облился ледяной водой из кадки — тело вздрогнуло, сердце застучало чаще, кровь побежала быстрее. Обтёрся грубым холщовым полотенцем и, завернувшись в простыню, направился в дом.

В моей комнате было прохладно и тихо. Лунный свет серебрил подоконник. Я стоял у окна, глядя на спящий сад, ощущая приятную усталость в мышцах после бани, но ум мой продолжал лихорадочно работать.

Тактика… Нужно экономить силы. Первых противников — тех, кто послабее — постараться обезвредить быстро, не ввязываясь в затяжные стычки. Уверен, первыми будут именно слабые противники. Их цель — измотать меня. Может, даже спровоцировать на ошибку… Шпага «Сокол» лежала на столе, клинок тускло поблёскивал в лунном свете.

Тихо скрипнула дверь.

Я обернулся.

В дверном проёме появилась Антонина Митрофановна. Она стояла в лёгком ночном пеньюаре, отороченном кружевами, с распущенными тёмными волосами, спадающими на плечи. В руках вдова держала свечу, свет которой дрожал, отражаясь в её огромных, тёмных глазах. Во взгляде Антонины не было ни укора, ни праздного любопытства. Было глубокое понимание. И тревога. И что-то ещё… Невысказанное.

— Захар сказал… что вы вернулись, — тихо произнесла она, делая шаг в комнату. Дверь тихо прикрылась за ней. — И что вы в бане… «на всякий случай».