Там, в полумраке конюшни, пахнущем сеном и кожей, уже собрались Ржевский и остальные гусары. Те, кто был со мной на балу. Они стояли молча, их обычная бесшабашность сменилась мрачной, сосредоточенной решимостью.

Я подошел к стойлу Грома. Конь тихо фыркнул, ткнувшись мне в плечо бархатными губами. Я молча и задумчиво начал его седлать, заодно перебирая в голове обрывки мыслей.

Забавно… Еще месяц назад моей главной проблемой был риск провалить рекламную интеграцию. А сегодня — шанс не дожить до обеда. Интересный карьерный рост. Из блогеров — в добровольные смертники. Хайпово, ничего не скажешь…

— Граф, — голос Ржевского вывел меня из оцепенения. Он шагнул вперед, его лицо было серьезным, как никогда. — Я буду твоим секундантом.

— И я! — тут же вылез вперед Марцевич, сжимая кулаки.

— Мы все его секунданты! — хором, как один, отозвались остальные гусары, двинувшись ко мне. Их поддержка ощущалась почти физически, как надежный щит.

Я окинул их взглядом и почти сразу заметил:

— Корнета Алексина не вижу.

Ржевский загадочно усмехнулся:

— Он еще появится, не сомневайся.

Захар, до этого момента тихо страдавший в углу, недоуменно захлопал глазами. До него, наконец, дошла серьезность происходящего.

— Батюшка, к чему секунданты? Разве дуэль какая?

Один из молодых гусар, не подумав, выпалил прямо и без обиняков:

— Да, дуэль! И не одна, а целых шесть у поручика Бестужева!

Воздух будто треснул от напряжения. Захар схватился за голову, его лицо исказилось от ужаса.

— Шесть⁈ — взвизгнул он. — Убийство! Это ж чистое убийство! Они его на куски порубят! Надо к полковнику! К Давыдову! Срочно! Он остановит это безумие!

Старик уже было метнулся к выходу, но я его опередил. Прошка, стоявший рядом, наоборот, выпрямился, глядя на меня с немым, фанатичным восторгом. В его глазах я был абсолютным героем, бесстрашно идущим навстречу своей судьбе. Он был горд за своего барина.

Я преградил Захару путь. Мой голос прозвучал жестко, обрывая причитания старика.

— Стоять.

Захар замер, испуганно глядя на меня.

— Если ты, — я посмотрел ему прямо в глаза ледяным, не терпящим возражений взглядом, — посмеешь вмешаться и побежишь жаловаться, клянусь, я, поручик Бестужев-Рюмин, лично позабочусь о том, чтобы ты отправился доживать свой век в Сибирь. Ты меня понял?

Угроза подействовала. Захар замолчал, будто его ударили. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными отчаяния глазами, но больше не произнес ни слова.

Мы выехали из ворот, оставив за спиной окаменевшего от ужаса Захара и гордо выпрямившегося Прошку. Утренний туман цеплялся за плащи, а цокот копыт по пустым улицам отдавался гулким, тревожным эхом.

Молчание длилось недолго. Первым его нарушил, конечно же, Ржевский.

— А что, господа, скисли? — зычно крикнул он, поворачиваясь в седле. — У нас славная утренняя разминка, а у вас лица, будто вам долги к оплате предъявили! Ну-ка, Марцевич, расскажи, как ты вчера на балу чуть канделябр не снёс, пытаясь изобразить полонез!

Гусары, оправившись от первоначального, не самого радостного настроения, подхватили его тон. Они начали шутить, громко смеяться, травить байки. Их бравада была напускной, но она работала — напряжение понемногу спадало, сменяясь привычной гусарской удалью.

Я не участвовал в их веселье. Я ехал молча, глядя, как на востоке небо из свинцово-серого становится перламутровым, а затем по его краю разливается робкая, кроваво-красная полоса. Рассвет.

«Может, это мой последний рассвет…» — мысль была холодной и ясной, без страха, лишь с ноткой философской тоски.

Вся моя прошлая жизнь — Москва, блог, лайфхаки, подписчики — показалась вдруг далёким, нереальным сном.