Я не ответил. Просто смотрел на неё. На её невероятно бледное в лунном свете лицо, на тени, ложившиеся под скулами, на линию губ, чуть тронутых дрожью. Она была потрясающе красивой. И хрупкой. И неожиданно сильной.

— Шесть дуэлей завтра, — выдохнул я, не имея сил и желания лгать. — От рассвета до полудня.

Антонина Митрофановна не вскрикнула. Не зарыдала. Лишь глаза её стали ещё больше, ещё темнее от сжимающей сердце тревоги.

— Безумие, — прошептала она, делая ещё шаг ко мне. — Чистое безумие. Они хотят тебя убить.

— Они попробуют, — повторил я свою фразу, сказанную Ржевскому. Но сейчас она звучала не как бравада, а как мрачная констатация факта.

Антонина подошла вплотную. Я чувствовал обжигающее тепло её тела сквозь тонкую ткань пеньюара, запах её кожи — чистый, без духов, смешанный с лёгким ароматом лаванды от постельного белья. Её рука поднялась, пальцы коснулись моей щеки — лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Петр… — моё имя на её устах прозвучало как-то непривычно, особенно.

В следующее мгновение вдова уже была в моих объятиях. Наши губы встретились в яростном, отчаянном поцелуе, полном страха за завтра, жажды жизни и невысказанных чувств. Наши тела сплелись, и мир сузился до этого мгновения.

Её пеньюар слетел с плеч, как облако. Лунный свет очертил изгиб её шеи, линию ключиц, мягкий контур груди. Я прижимал её к себе, ощущая каждую линию её тела, каждую дрожь, пробегавшую по ней. Она отвечала с такой же неистовой страстью, словно хотела вобрать в себя всю мою жизнь, всю боль, всю неизвестность грядущего утра.

Мы не говорили. Слова были лишними. Были только прерывистое, сбившееся дыхание, бешеный стук сердца, отдававшийся в висках и все.

Когда волна наконец отхлынула, оставив нас лежать в сплетении тел, мокрых от пота, в комнате царила звенящая тишина. Только наши сердца ещё глухо стучали, постепенно успокаиваясь. Её голова покоилась у меня на плече, тёмные волосы рассыпались по моей груди. Её рука лежала у меня на животе, пальцы слегка шевелились, будто проверяя, что я здесь, живой.

— Вернись, — прошептала она. Не просила. Приказывала. — Вернись ко мне завтра. Живым. Я буду ждать.

Антонина поцеловала меня — долго, нежно, с обещанием. Потом опустила голову обратно на плечо, и её дыхание скоро стало ровным, глубоким.

До первой дуэли оставалось несколько часов. Но сейчас, в этой тишине, с теплом её тела рядом, я чувствовал себя не добычей, а воином. Гусаром, у которого есть, за что сражаться. И ради чего вернуться.

Глава 21

Я проснулся задолго до первых петухов, когда ночь еще цепко держала мир в своих холодных объятиях. Антонина спала рядом, её дыхание было ровным и спокойным. Я осторожно высвободил руку из-под её головы, стараясь не разбудить. На мгновение задержался, глядя на лицо этой чудесной — такое безмятежное, такое прекрасное. Ради этого действительно стоило вернуться.

Я встал и начал одеваться. Не как обычно, наспех, а медленно, не торопясь. Это был мой особый ритуал, способ собрать мысли в кучу и загнать страх в самый дальний угол сознания. Потому что, скрывать не буду, страх имелся. Не каждый день маячит угроза быть убитым рукой какого-нибудь шляхтича.

Я сам, без помощи слуг, которых решил пока не звать, доводил свою форму до идеального блеска. Каждый элемент — от начищенных до зеркального состояния сапог до последнего серебряного шнурка на доломане — должен был сиять. Это — моя броня. Мой способ встретить то, что ждало меня впереди.

Закончив с облачением, я направился в конюшню. Захар и Прошка, заметив мое появление, тут же увязались за мной, следуя по пятам.