- Что надо?

   - Сапоги.

   Дед оценил размер моей лапы.

   - Только на заказ, материал - твой.

   Дело зашло в тупик. Конечно, можно рискнуть и поехать в гражданке, имея в качестве документов только "парабеллум", но боюсь, что так я далеко не уеду, да и патронов осталось всего семь штук. А ехать в военной форме и без сапог было немыслимо.

   - Слушай, дед, поищи какие-нибудь. Очень надо.

   - Очень надо, говоришь, - дед исчез в своей будке, - ну, тогда держи, внучек.

   К моим ногам шлепнулся сначала один сапог, чуть спустя - второй. Я поднял оба и критически их осмотрел. На ногу они, конечно, налезут, но в остальном...

   - Да они же каши просят!

   - Не хочешь - не бери. Сам взял только ради голенищ. А подметки я тебе пришью, но без гарантии.

   Пришлось согласиться в надежде, что доберусь до мест с более широким размерным рядом обуви и там подберу себе другие.

   - Завтра приходи.

   И дед начал надевать на "лапу" хорошие хромовые сапоги, вот только размер у них был сорок второй, не больше.

  

   Ранним утром в понедельник я выскользнул из комнатушки дяди Коли, давшей мне приют на эти дни, уже в новом обличии - сержанта зенитного артиллерийского полка, находящегося в отпуске по ранению. Правда, треугольнички в петлицы я не нашел, зато документы у меня были почти настоящие, а красноармейская книжка так и совсем подлинная. Смущала туго натянутая на плечи и живот, явно с чужого плеча, гимнастерка да сапоги, которые могли развалиться при малейшем зацепе об какое-нибудь препятствие. Все документы и ключи, относящиеся к следующему веку, я еще вчера закопал в ближайшем лесу под приметным деревом. Не знаю, доведется ли еще ими воспользоваться, но с помощью стеклянной банки и куска газоновской камеры я соорудил вполне герметичный контейнер. По крайней мере, несколько лет в условиях полной гидроизоляции и небольших перепадов температуры они пролежат. Я даже батарейки из брелока сигнализации вынул.

   На станции купил билет на первый поезд в Москву и, смешавшись с толпой пассажиров, прошел на платформу. Дежуривший на ней милиционер никакого интереса к пассажирам не проявил. И ко мне в том числе. Поезд подошел минуты через три, и я нырнул в вагон, заполненный жителями Подмосковья, спешащими в столицу к началу рабочего дня. Место мне досталось только в тамбуре. Сидор пришлось снять и держать в руках перед собой - у меня там много ценных вещей, для чужих глаз не предназначенных.

   Поезд останавливался на пригородных платформах, в вагон вливались новые люди, становилось все теснее. Пару раз мне наступили на ногу, раза три пихнули локтем в бок, дышать становилось все труднее, воздух, врывавшийся в тамбур, был с изрядной примесью паровозного дыма. Мои мучения закончились приблизительно через час - зашипев контрпаром паровоза, поезд, лязгая буферами, остановился у платформы Павелецкого вокзала. Толпа вынесла меня из вагона, дотащила до здания вокзала и выплюнула, устремившись к выходам в город. А я остался, мой правый сапог не выдержал перегрузок в толпе и разошелся по шву у подметки. Не зря дед-сапожник отказался давать гарантию на свою работу - старые, стоптанные сапоги дышали на ладан.

   - Что, авария?

   Пока я оценивал размер катастрофы, не заметил, как ко мне подошел уже пожилой милиционер в синей гимнастерке и синих же галифе с голубыми лампасами.

   - Да-а, - протянул я, лихорадочно соображая, как построить разговор дальше, - приехал, называется.

   - А далеко тебе?

   - Не близко.