Лебедев внимательно осмотрел штабную землянку, которая должна была стать его домом на долгое время, познакомился с Косачем, которого, оказывается, совсем не знал, обошел все наши позиции с глубокомысленным видом, ничего не сказал, только хмыкал, а потом снова укатил на ПХД.

А мы с Васей отправились к Сэму играть в карты. Играть в карты я не люблю, но просто посидеть поболтать хотелось. Осточертело это однообразное пребывание на позиции, один и тот же пейзаж каждый день перед глазами, и честно говоря, хотелось каких-нибудь перемен.

— Ну а что? — сказал Вася, сгребая ладонью розданные карты, — вот тебе и перемена. Новый начальник, по новому метет, что-нибудь придумает, чтобы личный состав не маялся от безделья. У нас ходы сообщения от землянок к минометам не доделаны? Не доделаны! Вот — будет заставлять доделывать.

— Что-то хреновая и странная тишина у нас тут. Как у Христа за пазухой, — заметил я, рассматривая свою сдачу — расклад карт был весьма скверным. — Никто нас не трогает, не стреляет. Ну, мины не в счет — это не активно.

Сэм покачал головой:

— Не все так просто, Паша. Пока мы никого не трогаем, и нас никто не трогает.

— А собственно почему?

— А почему нас в феврале в Грозный на аэродром «Северный» не отправили? В последнюю минуту все отменили?

Я помнил этот солнечный, но очень сырой день — обычная погода для Дагестана. Накануне вечером был получен приказ об отправке сводного батальона в Грозный. Можете мне не верить, но энтузиазм был колоссальный. Лица славянской, татарской, и прочих некоренных национальностей чуть ли не в драку лезли за право попасть в него. Я сам с чувством глубокого удовлетворения узнал, что поеду в составе минометной батареи. Вечером написал всем родным письма (читай — завещание), но мысль об отказе в моей голове даже не возникла. Тем большее разочарование пережил я утром, когда на плацу объявили о том, что минометной батареи в составе батальона не будет.

Мои бойцы почти плакали. Правда, некоторых перевели в пехоту, заполнив недостающие бреши, и они мигом начинали улыбаться. Брали только солдат, прослуживших не менее года, и стрельбы у нас были регулярно. И кроме автоматов давали и гранаты метать, и из РПГ стрелять, так что худо — бедно они представляли себе, что от них потребуется.

Я же, в полном расстройстве ушел с плаца прямо домой — на съемную квартиру и весь день провалялся на диване, смотря в телевизор и распивая пиво. Наряда у меня в этот день, (само собой — ведь планировалась же отправка), не было, и в суматохе обо мне никто и не вспомнил.

Этим же вечером приказ отменили, о чем я узнал на следующее утро, и, надо признаться, испытал чувство некоторого злорадства…

— Ну и почему не отправили? — спросил я достаточно заинтересованно.

— Ха, — сказал Сэм, — почему? Там наверху, (он показал пальцем в небо и даже закатил глаза), я не знаю, конечно, кто конкретно, но тот, кто может это решить, из дагов, естественно, просили не вводить часть из Дагестана в Чечню. Они, дескать, против этой войны, и достаточно того, что соблюдают нейтралитет и удерживают свои «горячие головы» от выступления. За чехов, само собой.

— Ну и…

— Ну и не ввели. Не стали ссорить два братских народа.

— А теперь почему разрешили?

— А потому, что совсем уж ругаться с Ельциным тоже не захотели, вот и пришли к компромиссу — выдвинуть бригаду на охрану границы, перекрытие перевалов, и прочее, а на территорию Чечни все равно не входить. Короче, и нашим, и вашим.

Сэм замолчал, рассматривая карты, и объявил заход по козырю.

— И чехи нас здесь не трогают пока, боятся в единоверцев попасть.