Хорошая погода, необременительное питание, свежий высокогорный воздух, и здоровый образ жизни делали нашу службу слегка похожей на курорт.

Впрочем, мне лично казалось это вполне заслуженным после холода, голода, сырости и грязи первых недель. В этот период обратно в часть вернулись почти все представители коренных национальностей из срочников. У представителей национальностей некоренных это вызвало большое удовлетворение. Теперь они могли наслаждаться миром и покоем, в какой-то степени. Обратно в место постоянного расположения не рвался никто. Хотя я мог это сказать только о нашем блоке. Что там было у других, не знаю.

Вот только меня от безделья уже начинало мутить.

Похоже, что мутило не только меня, но и нашего вождя — капитана Лебедева. А это было уже серьезно…

Пробило капитана в его самом слабом месте — по хозяйственной части.

Бульварной походкой, с выражением легкой усталости на лице, Лебедев пришел на нашу позицию, и слегка покрутившись, приник к буссоли. Я был один, в смысле без Васи, и настороженно наблюдал за действиями шефа. Всякое проявление инициативы начальства вызывало у меня большую озабоченность.

Босс осматривал панораму гор минут пятнадцать, сдабривая наблюдение междометиями типа «Хм-м» и «Гм-м». Его хмыканье сопровождалось плеском воды и скрежетом ложек — Папен драил котелки после завтрака.

Наконец капитан отпустил буссоль и задумчиво посмотрел на меня.

— Видишь коров? — спросил он внезапно.

— Да, — небольшое стадо я мог разглядеть и без посредства оптики.

— У нас тут под боком бродят тучные стада, а мы сидим без молока! Лебедев смотрел на меня так, как будто я лично был в этом виноват.

— Так это местных аборигенов стада! Что я, мы, могу сделать!

— Каких там местных!? Тут чехи всех коров у местных отобрали — нам местные жаловались, я у Дагестанова на совещании слышал. Так что даешь экспроприацию экспроприаторов!

«Черт с тобой!», — подумал я, — «прикажешь — за милую душу сделаем. Под твою ответственность — ради Бога!».

По всей видимости, после кратковременного руководства пятой ротой у нашего вождя крепко засела обида на всех местных жителей, как чехов, так и дагов. И к их имуществу он не мог относиться иначе как к возможности кое в чем отыграться. По крайней мере, мне так казалось по его глазам. Строго говоря, мне вообще было по барабану. А своих личных обид было тоже более чем достаточно.

— Снаряжаем экспедицию! — Лебедев повеселел, сладко потянулся и энергичными шагами ускакал в свою хибару.

Я же нашел место почище, с зеленой травой, разложил бушлат, разделся, и принялся загорать. Все же одним ухом прислушиваясь, а одним глазом присматриваясь в направлении возможных неприятностей.

Спустя где-то полчаса у штабной землянки стал собираться народ. В брониках на голое тело, обвешанные оружием, небритые и лохматые, бойцы производили дикое впечатление. Мне даже трудно было провести какую-нибудь историческую аналогию. Может быть, Запорожская Сечь? Но там хоть башку брили…

Короче, в голову ничего не приходило.

Появился Косач в черной повязке на голове, и меня осенило. Ну конечно же! Сразу можно было догадаться! Махновцы! Во истину махновцы! Последним появился Лебедев, с трудом построил свою «банду», которая уже и вспомнить не могла, как это делается, и повел ее по направлению ко мне. Я быстро вскочил и привел себя в соответствующий вид.

— Здесь самый удобный спуск, — сказал замполит Лебедеву, и заглянул в глубину спуска.

Как-то незаметно подошли и Вася, и Логвиненко, и Инин и, само собой, Поленый.