Прошло два дня и о своей болезни заявил Куватов. Он сильно чихал, кашлял и жаловался на невыносимую слабость во всем теле. Я положил ему руку на лоб. Лоб был очень горячим. Глаза тусклые, вялые. Я даже не усомнился, что он и правда заболел.

В отличие от Бабаева, на Куватова можно было положиться, и если он сказал «не могу», значит, и правда не может. Вася приказал ему собрать свои вещи и отвел больного к Лебедеву. Больше я Куватова не видел. В этот же день его отвезли в ближайшую больницу в Анди, а потом переправили в госпиталь.

Зато через день к нам в батарею прибыло пополнение.

Когда я вернулся из палатки Семена, вдрызг проигравшись, то обнаружил, что на наших ящиках с минами в большой задумчивости сидит высокий, худой и небритый боец. Зимняя шапка с одним отвернутым и торчащим в сторону ухом, грязная шинель и нечищенный автомат дополняли сомнительной красочности портрет.

Оборванец выжидательно посмотрел на меня, и опустил голову на грудь.

— Ты кто? — спросил я его, покачиваясь на носках и засунув руки в карманы.

— Я в минометную батарею переведен, — глухо, как из бочки, донесся до меня ответ.

Мы оба замолчали. Я молчал, потому что думал, кого нам подсунул Лебедев? А почему молчал боец — не знаю. Возможно, он вообще был малоразговорчивым.

— Как тебя хотя бы зовут, молчун? — я попытался подбодрить его вопросом.

— Пименов.

— Из каких Пименовых будешь?

— Из гранатометчиков я.

— От Инина? — я, честно говоря, удивился. Не ожидал такого ответа.

— Нет, — сразу замотал головой боец, — я гранатометчиком в части числился, в третьем батальоне. А здесь я в пехоте был, на третьем блоке.

— А чего к нам?

— Так перевели. Меня не спросили.

— Ну и ладно! — какая, собственно говоря, мне была разница, откуда он пришел. Мало ли я перевидал их, всяких. — Располагайся, короче, в этой палатке.

Он поднялся как дед, скрипнув сразу всеми своими суставами, и загребая большими ступнями, поплелся в землянку.

Папен, Рамир, Алик… О! Кстати…

— Пименов! — окликнул я его. Он недоуменно остановился.

— В нашем тесном коллективе мы будем называть тебя Пимон. В землянке есть еще Папен, Рамир и…, - мне мгновенно пришло в голову озарение, — …и Лу-Лу. Знакомься!

Выражение лица Пимона не оставило мне сомнений в его конформизме: «Хоть козявкой назови, только в кузов не клади!». И он-таки отправился знакомиться с новыми друзьями.

Я же подошел к буссоли, чтобы в очередной раз осмотреть окрестности.

Если Скрудж в первую неделю собирал совещания в своем штабе каждый вечер, во вторую раз в два дня, а в третью — раз в три, то Лебедев прекратил эту «порочную» практику. На первом же совещании он убедился, что обсуждать ему с нами, собственно говоря, нечего. Система несения службы была налажена еще Скруджем, устоялась, закрепилась в сознании, выполнялась уже по инерции, и искать добро от добра Лебедев не стал. Он вполне мудро рассудил, что лучшее — враг хорошего.

Поэтому на втором вечернем совещании начблок сказал, что необходимости собираться больше нет. Если будет нужда, он вызовет всех в штаб; или того, кто ему будет нужен. Не имея абсолютно никаких возражений все разошлись. С этого момента мой мир сузился вообще до полоски нашей огневой позиции, палатки Семена и собственной землянки. Тащиться еще куда-нибудь у меня больше не было ни нужды, ни желания.

Разве что съездить к роднику что-нибудь постирать. Но это редко.

Чтобы не потерять форму, каждое утро, на рассвете, когда все в основном дремали, я делал зарядку.