— Их? — подозрительным эхом откликнулся телохранитель.— С-сколь много ес-сть их?

   — М-м... эх, ну... видишь ли...

   Хэн скривился и замолчал. М-да, хорошенькое начало.

   — Одна,— сознался он.— Паломница 921. Та, с которой мы познакомились на фабрике. Любопытно посмотреть, как она выглядит на самом деле, при свете.

   Тогорянин понятливо кивнул.

   — Аххх да-а... Мууургх хорошо понимать шелание пилот.

   Щеки стали такими горячими, что Хэн боялся к ним прикоснуться, не обжечься бы. Хорошо еще, что телохранителю, кажется, не известны признаки человеческого смущения.

   — Дружище Мууургх, знаешь что? — Соло торопливо сменил тему.— Ты выучил общегалактический всего год назад, а и не подумаешь. Говоришь ты прилично. Но вот с местоимениями и падежами — просто беда. Мне как-то не приходило в голову изображать школьного учителя, но...

   Они неторопливо шли по дорожке, а Хэн добросовестно вспоминал правила грамматики, касающиеся хотя бы местоимений.  * * *

   В трапезной толкался народ. Хэн в сопровождении телохранителя бродил по просторному залу и мучился вопросом, сумеет ли он узнать свою новую знакомую без инфракрасных очков. Волосы девушки скрывал бесформенный колпак, и пилот понятия не имел, какого они цвета.

   Обед заканчивался, а он все еще не отыскал 921-ю. Может, ее тут и вовсе нет? Может, она ест в другую смену? Но вроде бы все гуманоиды обедали вместе. Может, вот она... точно она! Хэн не мог объяснить, откуда взялась уверенность, но девушка как будто повесила на шею табличку «Паломница   921».

   А она выше ростом, чем он думал, и стройнее. Хотя обычно такое состояние называется истощением. Скулы девушки чересчур выпирали, глаза на болезненном бледном лице казались огромными.

   Но, тощая или нет, она все равно была прекрасна. Не красива в классическом смысле: подбородок слишком тяжелый и квадратный, нос слишком длинный. Но прекрасна... о да.

   Глаза 921-й были сине-зеленые, опушенные длинными темными ресницами. Из-под колпака выбивались короткие прядки золотисто-рыжих кудрей цвета кореллианского заката в ясный день.

   В трапезной стояла тишина, уставшие после долго рабочего дня паломники говорили мало в предвкушении Возрадования. Но сидели все вместе, толпой. И только 921-я ела в одиночестве.

   Хэн видел, как она возит ложкой по тарелке, но не сумел обвинить девушку; он лишь взглянул на неаппетитную кашу-размазню, как взбунтовался желудок. Еда даже пахла отвратительно. Если без обиняков, она воняла так, будто скисла еще вчера. Морща нос, Хэн отодвинул стул и уселся напротив паломницы, походя отметив, что Муу-ургх подпер стенку неподалеку, не спуская внимательных глаз со своего подопечного.     921-я — нет, я добьюсь, она скажет мне свое имя! — подняла голову; бирюзовые глаза девушки расширились, когда паломница узнала пилота. Хэну это понравилось всех всякой меры, он расплылся в ухмылке.

   — Привет! Видишь, я опять тебя нашел.

   Пару секунд его рассматривали круглыми удивленными глазами, потом взгляд их вновь уперся в тарелку. Хэн наклонился к девушке.

   — И что у нас на обед? М-да, экстаза не вызывает, согласен. Но даже с невкусной едой можно сделать еще кое-что, кроме как размазать по миске.

   Паломница покачала головой.

   — Прошу тебя, уходи,— едва слышно прошептала 921-я.— Мне не разрешено с тобой говорить. Ты не веришь в Единого.