|
Мальчики, как и было запрограммировано, заглотили мою обручальную наживку, разругались, чей сын должен держать кольцо, пока они будут сквозь него стрелять, чтобы определить моего преемника, и были с легкостью обведены вокруг пальца своей ушлой сестрицей, которая вызвалась предоставить им собственного сына; этим Сарпедоном ее наградил выставленный из последнего класса недоучка, который соблазнил ее, прикинувшись прикинувшимся школяром-недоучкой Зевсом – самый бородатый трюк во всей этой книге; одураченные братья так же легко поступились своими домогательствами в ее пользу, как она сама когда-то сдуру поступилась своей пользой перед домогательствами недоучки. Тогда уже сам Зевс, неодураченный и непозабавленный, подрядил Артемиду сразить за подобное жульничество мою дочь, а Ареса (в убийствах З. никогда не боится перебрать) – отправить к праотцам моих сыновей в десятимиллионной по счету кровопролитной стычке нашей бесконечной войны с карийцами и солимами. Мертвы, мертвы, мертвы. Царством же заправляли алчные вице-цари, в прошлом – мои студенты, дожидаясь, пока подрастет Сарпедон – лишь для того, чтобы пасть в будущем среди обреченных на поражение в Троянской войне.
Последнее видение послужило первым наглядным свидетельством тому, что я уже перелетел обычную панораму и добрался до предвидения: полный страха, оглянулся я тогда в сторону берегов Фермодонта и узрел завершающий ужас: как всегда бескомпромиссная, моя ненаглядная без страха и упрека подвергла меня испытанию Второй Части, дабы проверить свою убежденность, что люблю я не смертное ее существо, а скорее какую-то грезу о бессмертии, чарующим воплощением каковой я ее себе вообразил; не способная играть с жизнью или смертью, после моего отлета она вымыла лицо и руки, почистила зубы, причесала волосы, расстелила постель, улеглась на нее и некоторое время напевала про себя одну за другой все походные амазонские песни, которые ей удалось вспомнить со времен девичества, покуда, как она и ожидала, где-то в середине дня не начались ее первые полнолунные месячные; получив это доказательство, что в конце концов от меня так и не забеременела, она, без малейших колебаний и не изменившись в лице, по самую рукоятку вонзила нож в свою бесподобную левую смуглую грудку. Все шоры, каковые все еще, быть может, застили мой взор, отпали, и я воочию увидел химеру своей жизни. В совершенстве копируя Схему легендарного героизма, я стал не легендарным героем, а совершенной Сброс Я не был Персеем, а моя повесть – "Персеидой", а если бы мы даже ими и были, ну и что? Не я, смертный, а бессмертие было легендой. П: Что ставит – и отвечает на – твой второй вопрос. Б: Кому какое дело? П: Давай-давай. Ты погубил несколько добрых женщин, в том числе и мою дочь неведомо от кого, и героически караем их крушением – да им-то от этого мало радости! Но ты же признаешь, что ты полный новичок в ясновидении, а оно и без того много туманнее, чем видится на первый взгляд: а если я скажу тебе, что на все увиденное ты смотрел со своей колокольни? Что, по крайней мере в ее "смертной части" (см. "Персеиду"), Филоноя вспоминает тебя с большой теплотой и этакой нежной привязанностью, как своего первого настоящего любовника, сокрушается (но не убивается), что ты оставил ее ради Меланиппы, но уже не тяготится, скорее даже ее предпочитая, своей более или менее одинокой жизнью? И что хотя Меланиппа, не такая сдержанная молодая женщина, и в самом деле пырнула себя кинжалом, ее спас от Гадеса случившийся рядом гаргареец, пригожий и многообещающий молодой хирург, который, проходя мимо и услышав крики, ринулся на помощь; чтобы утешить и приободрить, он взял ее с собой в круиз по Средиземноморью, впоследствии женился на ней и сделал счастливой матерью десятерых симпатичных детишек, девятеро из которых – сыновья? Б: Мне бы это более чем понравилось, будь ты проклят. Вот и все с твоими третьим, четвертым и пятым. |
