Лицо царя застыло.

– Ты не хочешь убивать его?

– Лишь в том случае, если мне велит Афина. Но поскольку она в советницах и у Персея, не представляю, как она может это сделать.

– И ты полагаешь, что я позволю тебе использовать свой храм, облапошить свою жену…

Я отвечал, что ничего не полагаю. Если мне будет предоставлен Пегас, я по-прежнему готов выполнить для своего хозяина любые узаконенные незаурядные поручения, числом, скажем, до пяти; если в ответ на подобные услуги он собирается обогатить меня половиной царства и, после достижения ею брачного возраста, одной из своих дочерей, у меня на то нет никаких возражений, поскольку это, в общем-то, обычный гонорар за работу героя. Но действительную мою цель и истинное вознаграждение составляло бессмертие, вознаградить меня которым Прет не мог. Что же касается несчастной царицы, я был бы вдвойне ему обязан, если бы он выставил стражу, дабы предотвратить очередное вмешательство в мои видения из дворцовых покоев. Наконец, безусловно неприятно осознавать, что тебе предначертано судьбой быть убитым собственным сыном, будь то законным, незаконным или предполагаемым; необоримая очевидность, к сожалению, свидетельствовала о том, что подобный жребий, единожды напророченный, неминуем, и даже (чему свидетельствует Главк), что попытки избежать его смертоносными или какими-либо иными средствами с одинаковым успехом могут и ускорить, и оттянуть его свершение. Но за исключением ничтожнейшего меньшинства – тех из нас, кому суждены звезды, – все мы в любом случае должны испустить дух, и наверняка некой компенсацией за это должна послужить смерть от руки столь великого малого, как Персей. И это само по себе составляло некую разновидность бессмертия: разве не были противники великих героев – как люди, так и чудовища – прославлены почти так же, как и сами герои? Окаменение, в частности, поразило меня как максимально далекое плачевному концу, если предположить, что застигнут им уже в изрядных летах: по сообщениям, оно стремительно и, по-видимому, безболезненно; оно никоим образом не обезображивает; избавляет оставшихся в живых от затрат на добротный могильный курган, не говоря уже о бальзамировании, бесплатно в то же время обеспечивая их, как и всех прочих граждан, точным и трогательным памятником их усопшему владыке – при условии, что оный не был застигнут с выражением паники на лице, или в процессе еды, или справляя большую нужду, ковыряя в носу и т. п., затруднения же такого рода становятся маловероятными, стоит лишь проявить умеренную бдительность. После непосредственного воззвезживания, учитывая все за и против, окаменение под взглядом Горгоны на достойном посту к закату благородного правления кажется мне ближайшим приближением к бессмертию, каким только может быть благословлен простой смертный монарх.

К концу моей речи утративший дар оной, застывший и безжизненный Прет совсем замер, словно предвкушение Медузы наполовину сработало за ее взгляд. Я откланялся, побродил, чтобы добить день, по городу, покормил на скамьях в парке удачливых голубей арахисом – там меня и настигла обусловленная постом легкая обморочность, пораньше вернулся без ужина в храм.

Подрагивающее мерцание, наводка на резкость, подстройка; чуть-чуть старых царапин и помех; потом что-то загудело на высокой ноте, и в облике Полиидовой дщери отчетливо появилась светлая Афина. Но это была совсем другая Сивилла! Сероглазая, спокойная, безупречная, высокая, она целомудренно остановилась в нескольких метрах от моей постели и говорила откровеннее, чем когда-либо в роще Афродиты.

– На это ушло какое-то время. Итак, теперь уже Беллерофон, не так ли?

Я прилагал все усилия, чтобы заговорить, ибо, хотя в моем видении было достаточно очевидно, что Сивилла – переодетая богиня, я понимал, что подобные маски обладают собственной реальностью – Полиида в виде рукописи можно было читать, пересматривать, комментировать, – и страстно желал оправдаться за свое былое поведение и его плачевные последствия.