-Слушайте и внемлите! Вражеские агенты не дремлют! Пойманы шпионы, попытавшиеся омрачить праздник Святого Мученика Всесвятителя. Смерть государственным преступникам, шпионам и мятежникам! Завтра Дума огласит свой вердикт!

 -Вот тебе и откупились! - опустошенно протянул Семёныч, весьма заметно бледнея. - Что теперь делать-то?

 Вот и он туда же:

 -Что делать, что делать! "Языка" брать будем! Этот глашатай кто такой? Кем еще, кроме оглашения постановлений, работает?

 -Кем? - Семёныч задумался. - При сыскном приказе в тайной канцелярии состоит, тока рангом наимладшейший покамест.

 -Сойдет! - я кинулся к двери, и через несколько секунд втащил в неё уже почти несопротивляющегося глашатая. Малый он был не хилый, и если бы не внезапность моего нападения, с ним бы ещё о-го-го как пришлось повозиться, а так даже и не рыпнулся.

 -Ну, сказывай! - связав по рукам и ногам пленника, и усадив его за стол в трапезной, я приступил к допросу.

 -Чаво сказывать-то? - понуро опустив голову, пробурчал тот. - Я много чего знаю.

 -Много нам не надо. Ты нам про государевых преступников, как есть, обскажи, что да как.

 -А ежели не скажу, бить не будете? - с надеждой спросил глашатай, - дело-то тайное...

 -Будем.

 -Эх, - тяжело вздохнул наш "язык", - так и так пропадать! Судьбинушка моя тяжкая, беспросветная! А отпустите?

 -Отпустим, отпустим. Как расскажешь, так и иди на все четыре стороны.

 -Поклянись!

 -Да чёрт бы меня побрал! - выругался я, ошалев от подобной наглости. - Он ещё и условия выдвигает! Рассказывай давай!

 -Хорошая клятва, верная. Не всякий на такое, бесом, стало быть, поклясться решится. Верю тебе! Так что сказывать? - Это когда же я поклясться успел?

 -Всё, что про захваченных утром государевых преступников знаешь, то и рассказывай! - всё еще недоумевая, потребовал я и, пожав плечами, повернулся к пребывающему в легкой растерянности Матвею. - А ты, Семёныч, вина ему принеси. Видишь, у парня в горле пересохло.

 Матвей понятливо кивнул и бросился выполнять моё указание. Пока он бегал, я с оглядкой развязал горемычному руки. В конце-то концов, не самому же его поить? Руки-то развязал, а ноги по трезвому размышлению решил пока оставить по-прежнему спутанными.

 Большой глиняный кувшин был торжественно водружен на стол, и в резную деревянную чару-бокал полилась светло-янтарная жидкость. Мой пленник некоторое время смотрел на поставленную перед ним посудину, затем схватил её обеими руками и, поднеся ко рту, припал к ней "аки мудрец знаний взалкавший к источнику мудрости".

 -Как тебя звать-то? - спросил я, удивляясь быстроте, с которой этот малый поглощал принесенное вино.

 -Андреем кличут, по батюшке Ивановичем величают, из государевых людей мы. По фамилии Дубовыми прозываемся. Государю ужо полтораста лет верой- правдой служим. Грамотами да благодатями государевыми отмеченные. Один я в семье невезучий такой! Что ж, буду сказывать, коль такова воля божия! А вино доброе! Что ж вы сразу вина-то не предложили, я б вам всё и без клятвы страшной поведал. Хоть тайна государева велика, но для хороших людей ничего не жалко! Но что про преступников сказывать-то... Храм божий осквернить хотели, сквернословили, крестом своим в нос людям тыкали, в веру чужеземную обратить пыталися. Что б, значит, государству погибель принести. Самому верховному Архимадонту рожу набили. - При этих словах Дубов слегка хихикнул. - Как он ярился, как ярился! Едва из храма преступников на площадь вывели, с кулаками на них кинулся, так бы на части и разорвал! (Похоже, из храма-то я уходить поторопился). Но тут уж мы подоспели, терзать пленников до повеления государева не дали. Отвели в казематы тайные да в камеру пыточную посадили, что б, значит, жизня медом не казалась! Пусть посидят, на страхи посмотрят, подивятся.