— Лучше бы до амнистии…

— Это кому как нравится. Слушай, боксер, тут твой друган старшой лежит.

— Кто? — не понял поначалу Федор, — Дед Филимон?

— Для кого Дед, а для кого и осужденный Филимонов.

Гришка бросился за ребристую ширму, за которой на железной панцирной кровати с закрытыми глазами лежал Дед Филимон.

— Филимон! — тихо позвал Федор, но наставник не реагировал.

— Без сознания он… Звать бесполезно, — пояснил Айболит.

Гришка присел на краешек кровати, осторожно погладил теплую жилистую руку Филимона, но ответа не было.

— Я выиграл! Филимон! Выиграл у этого новичка в полуфинале! По очкам, правда, но руку сильно повредил… Так что с финалом пролетаю… Слышишь? Этот соперник профи был, ты точно с ним знаком. Я теперь это понял…

— Зря стараешься, не слышит он, в коме.

— Что с ним? Почему в коме?

— Сарафанное радио передало, мол, кто-то помог твоему наставнику упасть за то, что не передал особые пожелания начальства по проведению полуфинала, основанные на заведомом проигрыше. А Филимонову такой договор не понравился.

— Это ж как надо было Деда нокаутировать, чтобы он впал в кому, — холодея, шепотом произнес Федор.

— Много и не надо. У него такой букет… Странно, что вообще еще живой. Он давно страдал и провалами в памяти, и псориазом, а еще прогрессирующей атрофией головного мозга, эпилепсией… К тому же быстро зрение терял, печенка никакая… Несколько лет назад у него была трепанация черепа, я тогда в больничке областной интерном практиковал. После той операции он провел в коме несколько дней, но выбрался. Так вот один из его лечащих врачей мне признавался, что еще никогда не видел, чтобы головной мозг был так сильно поврежден.

— Хм… Он поправится?

— Не думаю… Да и что это за жизнь… Одно мучение… Кто его здесь лечить будет?

Гришка навзничь упал на накинутое поверх Филимона тонкое одеяло, вжимаясь в поджарое тело, не выпуская безвольной его руки, и глухие беззвучные рыдания сдавили юношескую грудь. Выплакавшись, он долго сидел в оцепенении. Громко стучал медицинскими инструментами местный Айболит. Тикали настенные часы. В пустой комнате изолятора так же стояли стол, пошарпанные стулья, и черное небо едва виднелось в решетчатом окне, от которого веяло вечным мраком.

А потом, находясь в каком-то ступоре, Федор почти весь день стирал майку и трусы, которые были пропитаны запахами победы, поражения и крови, принадлежащей как ему, так и профессиональному сопернику, осужденному на пятнадцать лет колонии усиленного режима.

Уже следующим утром Гришка, осунувшийся и поникший, чувствуя в животе неподъемный камень, смотрел в дальний угол барака, где пустовала заправленная кем-то шконка Филимона.

Ближе к полудню Федора вызвал к себе начальник исправительной колонии. Гришка с ходу понял, что особого дела у главы ведомства закрытого типа к нему нет. Немного постояв по стойке смирно, расслабился, переминаясь с ноги на ногу.

— Не отпало еще желание на волю? — ухмыльнулся Бобров.

— Только возросло…

— Да, теперь тебя тут точно никто не держит. Отмучился старый боксер… — начальник помолчал с минуту и продолжил. — Но я слов на ветер не бросаю, несмотря на то, что Филимонов слова своего не сдержал.

— О чем это вы? О каком слове?

— Бой проиграть лагерному новичку… Ты должен был проиграть! Впрочем, это он здесь новичок, а на свободе боксировал будь здоров! Филимонов его вспомнил, встречались они в Белграде.