|
В эти же дни из Харькова приехал знаменитейший философ, член секретариата анархистской конфедерации "Набат", тоже чтобы разговаривать с батькой. Члены махновского военно-политического совета, местные анархисты, ближайшие советчики, ловили, где только могли, батьку и ревниво предупреждали его никого не слушать и держаться высшей свободы личности. Махно понимал, что, не прими он теперь же твердого, угодного армии решения, - конец его делу, его славе. Только два выбора было перед ним: поклониться большевикам, делать, что прикажет главковерх, и ждать, когда его в конце концов расстреляют за своевольство. Или, зарубив делегата Чугая, поднимать на Украине мужицкое восстание против всякой власти. Но вовремя ли это? Не ошибиться бы... Мысли эти были настолько тайные, что опасно было их высказывать даже преданным собакам Левке и Каретнику. Ему было тесно от мыслей. Армия ждала. Делегат Чугай и старикашка, мировой анархист из Харькова, ждали. Махно пил спирт, не теряя разума, нарочно дурил и безобразничал, - глаз его был остер, ухо чуткое, он все знал, все видел. Злоба кипела в нем. Велев арестовать и отвести к Левке неизвестного человека в офицерской шинели, который говорит, что он из Екатеринослава, Махно вскорости и сам явился в культпросвет, пройдя с велосипедом в камеру, где допрашивали. Левка Задов, неудачно ударив Рощина, сидел за столом, положив кулак на кулак и на них подбородок: Махно оглядел валяющегося на полу человека, поставил велосипед: - Ты что с ним сделал? - А ну, погладил, - ответил Левка. - Дурак... Убил? - Так я же не хирург, почем я знаю... - Допрашивал? (Левка пожал плечом.) Он - из Екатеринослава? Что он говорит? Деникинский разведчик? Махно глядел на Левку так пристально и невыносимо, что у того глаза томно подзакатились под веки. - У него должны быть сведения... Где они? Со смертью играешь... - Так я же не успел, только начал, Нестор Иванович... Черт его душу знает - до чего сволочь хлипкая... Рощин в это время застонал и подогнул колени. Левка - обрадованно: - Да ну же, психует. Махно опять взялся за велосипед и увидел на столе Катину фотографию. Схватил, всмотрелся: - У него взял? Кто? Жена? Как у людей волевых, сосредоточенных, недоверчивых, с огромным опытом жизни, - у Нестора Ивановича была хорошая память. Он сейчас же вспомнил первое появление Кати (когда он заставил ее делать себе маникюр) и заступничество Алексея Красильникова, и все сведения, какие ему сообщили об этой красивой женщине Он сунул фотографию в карман, ведя велосипед, приостановился, - лицо Рощина оживало, рот приоткрылся. - Приведешь его ко мне, я сам допрошу... Одно твердо сложилось в уме Нестора Ивановича за эти дни гулянья: необходимость вести армию на Екатеринослав, взять его штурмом и поднять знамя анархии над городской думой. |
