|
Вырываться, протестовать было бессмысленно. Остановились на этой же улице у кирпичного дома с вытоптанным палисадником. Окна были замазаны мелом, над дверью висел черный флаг. и под ним надпись на фанере: "Культпросвет народно-революционной армии батьки Махно". Рощин был так зол, что не помнил, как его втолкнули в дом, провели темными закоулками в заплеванную, замусоренную комнату с таким кислым запахом, что перехватило дыхание. Сейчас же вошел, несколько переваливаясь от полноты, лоснящийся, улыбающийся человек в короткой поддевке, какие в провинции носили опереточные знаменитости и куплетисты. - А ну? - спросил он и сел у расшатанного столика, смахнув с него окурки. - Батько велел спытать - чи это гад, чи нет, - сказал ему криволицый, сопровождавший Рощина. - А ну, выдь, товарищ Каретник (и когда тот вышел), а ну, сядь. - Послушайте, - волнуясь, сказал Рощин улыбающемуся толстому человеку в поддевке, - я понимаю, что попал в контрразведку. Я объясню - кто я такой, зачем я здесь, мне скрывать нечего... Я приехал для того. чтобы... - А ну, подивись на меня, - не слушая его, сказал человек в поддевке, - я Лева Задов, со мной брехать не надо, я тебя буду пытать, ты будешь отвечать... Имя Левки Задова знали на юге все не меньше, чем самого батьки Махно. Левка был палач, человек такой удивительной жестокости, что Махно будто бы даже не раз пытался зарубить его, но прощал за преданность. Слышал о нем и Рощин. В первый раз ему стало зябко. Он стоял перед столом. Левка Задов сидел, пышно кудрявый, румяный, наслаждаясь властью над человеком, ужасом, который он внушал. - А ну, давай балакать. Деникинский офицер? - Да. Бывший... - Бывший? Ай, ай, ай... Откуда едешь? - Из Екатеринослава в Гуляй-Поле, - я же вам рассказываю... - Ай, ай, ай... Зачем ты говоришь Леве, что едешь из Екатеринослава, когда ты приехал из Ростова... - Нет, я приехал из Екатеринослава. Рощин торопливо стал отыскивать билет, на минуту опять похолодев, - а вдруг он его выбросил? Билет оказался в кармане френча, вместе с помятой и выцветшей фотографической карточкой Кати. Он протянул Левке билет, и тот долго вертел его и рассматривал на свет. Билет, что ни говори, был правильный, это несколько озадачило Левку, у которого, видимо, уже сложилось убеждение вплоть до приговора. Билет менял всю картину. Левка даже перестал скалиться, толстые губы его брезгливо вздрагивали: - А для чего, везя в штаб Деникина разведку, вылезаешь в Гуляй-Поле? - Я не везу разведку. Я уже два месяца из армии. Я больше не служу. Я разорвал воинский билет. Сюда я приехал как вольный человек... Левка не сводил с него черных глаз. Под этим взглядом, в котором не было ничего разумного и человеческого, Рощин напрягал все усилия, чтобы побороть волнение, отвечать обдуманно, и он начал было рассказывать (упрощенно, доступно) о причинах, заставивших его дезертировать. - Если ты, сволочь, - перебил его Левка тихим голосом, - будешь мне еще врать, я с тобой сделаю, что Содома не делала с Гоморрой. |
