|
- Перед тобой командир полка, отвечай на мои вопросы. Казак потянул за спиной скрученные ремнем руки. Круглыми желтыми глазами, поворачивая бороду, глядел на стоящих перед ним. Вдруг облизнул губы. - Я тебя знаю, - сказал он одному из красноармейцев, румяному и смешливому, - ты Куркина родной племянник, не стыдно тебе? - Тю! И я тебя знаю, Яков Васильевич... - Яков Васильевич, здравствуй, желанный, - сказал Латугин, и смешливый красноармеец опять прыснул. - Чудо бородатое, мы-то вас всю ночь ищем. Какого полка? В составе какого корпуса? Сапожков, отстранив его, достал карту и начал допрос. Казак отвечал неохотно, потом, видимо, рассудил, что за разговором можно выгадать время, - краснопузые немного поостынут, можно будет выпутаться, - и разговорился. Из его слов узнали о прорыве фронта генералом Татаркиным и о том, что дальнейшее развитие успеха приостановлено доно-ставропольцами и что сейчас идет кровопролитный бой под Дубовкой, куда стягиваются и белые и красные. Конец ниточки был найден. Решили казака отправить в полк с одним человеком, остальным, не щадя коней, идти на Дубовку - рапортовать командующему о прибытии качалинского полка. И тут только спохватились - где же Шарыгин? - Мишка, - позвал Латугин, - заснул с конями? Брошенная лошадь Латугина стояла, наступив на повод. Из-под брюха другой лошади, повесившей худую шею, виднелись странно подогнутые ноги Шарыгина. Он обхватил седельную подушку, прижался к ней лицом. - Мишка! - С тревогой Латугин взял его за плечи, потянул к себе. - Братишка, чего дуришь? Шарыгин откачнулся и тяжело повалился на него. Лицо его было землистое. Шинель от груди до патронташа набухла кровью. Латугин опустил его на снег, заголил белый живот его, прижал ладонью кровотачащую рану. - Ты его угодил шашкой. Эх, Яков, Яков!.. - Латугин сорвал с себя шинель и гимнастерку, от ворота разодрал рубаху, скрутил ее жгутом и живо и ловко стал перевязывать Шарыгину живот. - Сергей Сергеевич, надо его на хутор везти. - Позволь, как же... - Что - как же!.. Я один его довезу и пленного пригоню. На мертвенном лице Шарыгина выступил пот, закаченные глаза ожили, к ним возвращалось сознание, и изумление, и страх: что такое произошло с ним, - молодое, никогда не болевшее, сильное тело его сломалось... - Товарищи, родные, как же мне теперь? - Снегу, снегу схвати, дурной! - Латугин щипал снег и клал ему на губы. Покуда возились с Шарыгиным и перевьючивали пулемет с захромавшей лошади, - стало уже совсем светло, ветер гнал низкие, растрепанные облака, сеющие мелким ледяным дождичком. За хлопотами не заметили, как с юга, вместе с клочьями тумана, надвинулись огромные скопления конницы. От топота ее загудела степь. На рысях проходили колышущиеся колонны всадников, упряжки пушек, четверни тачанок. Разведчики глядели на них, держа лошадей в поводу. Уходить было поздно. Разведчиков заметили, десятка два верхоконных отделились от головы проходившей колонны и вскачь погнали к ним. |
