|
Затем, спустя двенадцать дней, он вновь учинил нечто подобное над другим семейством в том же квартале. В глазах публики он преобразился — опять-таки согласно Де Куинси — во «всесильного убийцу» и до казни оставался таинственным объектом восхищения тех, кто жил в тени уоппингской церкви. Толпа пыталась расчленить его тело, когда его в конце концов привезли в повозке к месту захоронения — на пересечении четырех дорог перед церковью, где его погребли, пронзив сердце шестом. Там он лежал и сейчас, насколько было известно Хоксмуру; как раз на том месте собралась этим утром толпа, напиравшая на поставленный полицией барьер. Даже не зная ничего об еще более знаменитых уайтчепелских убийствах — все они были совершены на улицах и в переулках вокруг церкви Христа в Спиталфилдсе, — можно было понять, как понял Хоксмур, что определенные улицы или участки земли пробуждали в людях стремление творить зло без каких-либо явных мотивов. Известно ему было и то, сколько убийств остаются нераскрытыми, сколько убийц — неизвестными.
И все-таки в преступлениях, которые он расследовал, всегда присутствовал столь сильный элемент фатальности, что Хоксмуру казалось, будто и убийца, и жертва тянутся навстречу собственной гибели; его работа состояла лишь в том, чтобы поторопить убийцу, идущего по пути, уже проложенному им для себя, — чтобы стать, если можно так выразиться, его пособником. К тому же именно эта фатальность придавала особый резонанс последним словам тех, кому вот-вот предстояло умереть; идя дальше, из Лаймхауса в Спиталфилдс, он миновал комнаты и закоулки, где такие слова часто произносились: «Что-то странное у меня в кухне творится»; «В следующий раз, когда встретимся, ты меня узнаешь»; «Я письмо хочу дописать»; «Сейчас тебе будет хорошо». Он переходил Уайтчепел-хай-стрит рядом с тем местом, где в последний раз был повешен человек в цепях; тогда слова убийцы, насколько знал Хоксмур, были таковы: «Бога нет. Я в Него не верю, а коли Он и есть, то я Ему не повинуюсь». Впереди уже виднелась спиталфилдская церковь. Он никогда не пренебрегал возможностью изучить схему убийства, инстинкты убийцы в их разнообразных формах: так, в восемнадцатом веке жертвам часто откусывали носы во время удушения, но теперь этот обычай, насколько было известно Хоксмуру, полностью исчез. Еще для него важно было владеть предметом настолько полно, чтобы распознавать сроки и правила смерти: например, в конце восемнадцатого века были в ходу убийства ножом и удушения, в начале девятнадцатого — перерезанные глотки и избиения дубинками, а в конце того же столетия — отравления и расчленения. Это была одна из причин, по которой недавние случаи — трое задушенных, включая последний труп в Уоппинге — представлялись ему достаточно необычными — время было не то. Как бы то ни было, он никогда не говорил о подобных вещах с коллегами — те его не поняли бы. Он вошел в полицейский участок, находившийся рядом с Брик-лейн, где после того, как около девяти месяцев назад в заброшенном туннеле было обнаружено тело Томаса Хилла, создали специальный оперативный отдел. При его появлении двое или трое констеблей подняли взгляды, лишенные любопытства, он же не стал тратить время на то, чтобы им представиться. Время от времени звонили телефоны; один человек, яростно куря, согнулся над пишущей машинкой. Хоксмур минуту понаблюдал за ним, а после тихонько сел в дальнем углу комнаты; открытые папки, пластмассовые стаканчики, лежащие на полу, кусочки официальных бланков, небрежно приколотые к пробковой доске, отброшенные газеты, снова звон телефонов — весь этот беспорядок путал его мысли и утомлял его. «Ну, если захотеть, — говорил один молодой человек, — то можно. Правда, правда». А его собеседник отвечал: «Но ведь дождь шел». Хоксмур наблюдал за ними, стоящими вместе, и размышлял, есть ли какая-либо связь между этими двумя репликами; он тщательно обдумывал вопрос, пока молодые люди, разговаривая, слегка перемещались туда-сюда, и пришел к выводу, что нет. |
