Как же он любил своих солдат — а было их две сотни, — даже неумех и нытиков. Через несколько недель он уже гордился ими, а также тем, что, похоже, завоевал их уважение. Он наслаждался каждым мигом, укреплявшим его в убеждении, что он опекает их, заботится о них и что они это знают, а их обращения к нему «капитан» и «командир» проливались бальзамом на его душу.

Размеренный ритм, пот и тяготы длинных маршей с полной выкладкой были ему в радость даже при отсутствии уверенности в том, что сам он сумеет одолеть необходимое расстояние. А иной раз, придирчиво заглядывая в пустые стволы спрингфилдских ружей, в то время как его бойцы стояли не шелохнувшись в шеренгах, застыв в неестественно прямых позах с ничего не выражающими лицами, он ловил себя на мысли, как было бы здорово оказаться со своей ротой на войне, нарисованной его воображением. Почти каждый солдат мог бы отличиться на поле брани, ведь любая операция выходила бы за рамки простого чувства долга, а по окончании войны все погибшие вскочили бы на ноги, чтобы присоединиться к общей веселой попойке с классными девочками.

Если бы Грейс поправилась, он бы уж как-нибудь схимичил и прошел все тесты на зрение, чтобы только подольше оставаться со своей ротой, но увы. Когда у нее случился второй нервный срыв, он понял, что больше тянуть нельзя, и, не дожидаясь ее выхода из госпиталя, подал рапорт об увольнении.

В течение нескольких дней, пока они укладывались, Чарльз подумывал о том, чтобы двинуть в места, где они никогда не были, — в Калифорнию, к примеру, или Канаду — и там попробовать возродиться, начав новую жизнь. А с другой стороны, предки Шепарда, коренные жители Лонг-Айленда, привыкли к зеленым равнинам, картофельным полям и солоноватому ветру с моря, так что разумнее было вернуться в родные края. На неплохую военную пенсию он купил небольшой, но в общем-то приличный коричневатого цвета каркасный домик на северном побережье, на окраине поселка, с видом на залив Колд-Спринг.

В поселке он вскоре прослыл достойным, обходительным человеком, который сам покупает продукты в магазине и сдает вещи в прачечную, потому что его больная жена сидит дома. Ходили осторожные и беспочвенные слухи, что он был героем войны или, по крайней мере, как-то отличился. Все удивились бы, узнав, что он ушел в отставку в чине капитана: видом и осанкой он больше смахивал на полковника, и легко можно было себе представить, как ему отдает честь проходящий мимо батальон или даже полк, а он со строгим лицом провожает шеренги. Это впечатление порой шло вразрез с несколько комической картиной, когда он тащился по улице с продуктовыми пакетами или баулами белья в обеих руках, не в силах поправить всклокоченные ветром седые волосы или съезжающие на нос очки с толстыми стеклами, но никто, даже завсегдатаи кабачка, не позволяли себе позубоскалить на этот счет.

— А вот и я, дорогая, — крикнул он Грейс однажды, сваливая на кухонный стул гору продуктов. Убирая все в холодильник, он продолжал обращаться к ней на повышенных тонах. — По-моему, Эван уже часов десять возится с этим мотором. Откуда только берется столько энергии. Или прилежания.

Разобравшись с продуктами, он поколол лед и приготовил два напитка — бурбон с водой, — из них одну порцию с двойным виски. Миновав гостиную, он вышел на хорошо защищенную от солнца террасу, где Грейс сидела в шезлонге, и осторожно вложил стакан с двойным виски в протянутую заждавшуюся руку.

— Как же парень изменился к лучшему, да? Всего за несколько месяцев, — обратился он к ней, садясь рядом на стул со своим стаканом.

День выдался утомительным, и он мог себе позволить отдохнуть полчасика, прежде чем приниматься за ужин.