Бесшумный, весь словно отполированный поезд выскочил из тоннеля и помчался мимо бесконечных кварталов однообразных многоквартирных домов, которые Фил невольно разглядывал в окно.

— Привет, Дрейк!

— Как дела, Дрейк?

Кое-кто из соучеников приветствовал его, направляясь по проходу в передние вагоны в поисках общества поинтереснее. Один даже назвал его Филом и остановился спросить, как прошло его лето.

Но больше он ни на что не отвлекался, сосредоточившись на зеленых насаждениях перед Коннектикутом. Сегодня утром Фил Дрейк подсматривал за тем, как его сестра совокупляется с Эваном Шепардом, и этот стыд останется с ним, возможно, до конца дней. От кого-то Фил слышал, что если стыд холить и лелеять, как болезнь, он начинает существовать как бы отдельно от тебя; а с другой стороны, ты же все равно знаешь, что он никуда не исчез.

— Дорогая, ты хочешь, чтобы я на ужин разогрела жаркое из баранины? — в тот же день спросила Глория у дочери. — Или вы с Эваном предпочитаете фрикасе из цыпленка? Для меня это не составит никакого труда, просто надо будет…

— Знаешь, мама, я не думаю, что мы с Эваном будем ужинать сегодня дома, — ответила ей Рейчел. — Может, ты приготовишь что-то для себя?

Не дожидаясь дальнейших вопросов, она улизнула из кухни и поднялась наверх. С появлением в доме младенца совершать такие бегства стало просто, но что касается долгих часов ожидания Эвана с работы, то тут от младенца было мало проку. А в этот день она ждала его с особым, непередаваемым напряжением, которое начало спадать, лишь когда она услышала на лестнице его тяжелые шаги.

— Гляди, дорогой, что я сделала, — обратилась она к мужу. — Я прихватила для нас снизу холодное пиво.

— Хорошо.

— Я знаю, тебе не терпится с этим покончить, и мне тоже, но мы можем прежде минутку поговорить?

— Валяй. — Он развалился на стуле возле камина.

— Хочешь, я разожгу огонь? — робко спросила она.

— В такую теплынь? Ты в своем уме?

— Ну, хорошо. Послушай. Я знаю, ты ей скажешь, что нам нужна личная жизнь и все такое, и это чистая правда, только не говори ей ничего про сегодняшнее утро и занавеску на двери, ладно? Не говори ей про Филли.

— Рейчел, я ей скажу все, что считаю нужным.

— Ну да. Но если ты скажешь ей про Филли, я никогда…

— Что «никогда»?

— Я никогда тебе этого не прощу. Я буду вечно ненавидеть тебя за это. Честное слово, Эван.

— Бла, бла, бла. — Он встал, громко отрыгнул, вытер рукой мокрый рот и направился к выходу.

Разговор внизу продолжался не более пятнадцати минут, а то и меньше, и был он такой тихий, что Рейчел, ломавшая руки и раскачивавшаяся на стуле в состоянии, близком к панике, даже голосов не слышала.

Наконец она вскочила на ноги и бросилась к двери навстречу Эвану. Все улажено, сказал он, вопрос закрыт. Через два дня их здесь не будет.

— Как она это восприняла?

— Нормально. А что она может сделать, если вдуматься.

— Ты ей сказал про… ты ей сказал про Филли? Он принялся расхаживать по комнате, к ней спиной, намеренно затягивая паузу.

— Я собирался, но надобности такой не возникло. Жаль, что не сказал.

— Слава богу. Господи, какое счастье. Тут он к ней повернулся:

— Ты, Рейчел, смешной хорек. То ты «всех любишь», то за все благодаришь Бога, даже когда армия меня завернула. Ты девочка милая, но квашня. Чтобы не сказать — говно.

— Эван, это несправедливо.

— О, еще одно любимое наше словечко — «справедливость».