День выдался утомительным, и он мог себе позволить отдохнуть полчасика, прежде чем приниматься за ужин.

В определенные моменты, при удачной комбинации освещения и алкоголя, в Грейс все еще можно было разглядеть самую красивую девушку на танцах в клубе офицеров. Чарльз ждал этих поистине редких минут с терпением настоящего любовника и дорожил ими. Но чаще — как, например, сегодня — он предпочитал вовсе не смотреть в ее сторону, уж очень неприглядная была картина: погрузневшая, с потухшими глазами, молча оплакивающая свою незадавшуюся жизнь.

Старый добряк доктор из Форт-Мида, обсуждая ее болезнь, однажды употребил слово «неврастения»; Чарльз заглянул в словарь и решил, что это еще куда ни шло. Однако позже, в Нью-Йорке, молодой врач отмахнулся от этого термина как устаревшего и слишком неточного для использования в современной медицине. Молодой человек с напором хорошего коммивояжера стал настоятельно рекомендовать «курс психотерапии».

— Если дело сводится к спору о словах, доктор, — с трудом сдерживаясь, сказал Чарльз, — то должен вам заметить: все, что начинается на «психо», вызывает у меня подозрение. Сдается мне, ваша братия сама не понимает и никогда не поймет, чем она занимается в этой странной и скользкой области.

И он потом ни разу не пожалел о сказанном, как и о своем немедленном уходе от этого уязвленного, плоско мыслящего и напыщенного типа, вообразившего себя Зигмундом Фрейдом. О чем-то стоит впоследствии сожалеть, а о чем-то нет.

Не так давно, в разгар проблем с сыном, Чарльз чуть не сдался под напором захлестнувшего его собственный дом коварного психиатрического жаргона: разные люди убеждали его в том, что Эвану необходима «профессиональная помощь», и, самое смешное, он почти дал себя уговорить хотя бы потому, что альтернатива казалась еще более пугающей — перспективы полицейского надзора, суда для несовершеннолетних и даже исправительной школы. В те дни Чарльз постоянно был готов к тому, что зазвонит телефон и некий разгневанный мужчина начнет ему жаловаться на сына или что на пороге его дома вдруг появится парочка полицейских.

Одним словом, метаморфоза, случившаяся с Званом, была удивительной. Может, такие вещи и вправду происходят сами собой, со временем; может, помимо страданий, все, что тебе остается, — это ждать.

Даже он, человек со слабым зрением, стоило ему лишь немного податься вперед на стуле и посмотреть сквозь незатемненную секцию окна застекленной террасы, мог разглядеть фигуру Эвана Шепарда, закончившего свой рабочий день, убирающего инструменты, устало разгибающего спину, вытирающего руки о чистую ветошь.

— И знаешь, дорогая, что еще удивительно? — продолжал он говорить с женой. — Я про Эвана. Он стал гораздо лучше. В смысле внешне. Вряд ли можно было ожидать, что он превратится в очень… в такого привлекательного молодого человека.

— Да-да. — Грейс Шепард впервые за весь день открыла рот и впервые за весь день улыбнулась. — Да-да. Это правда.

И у них обоих было ощущение, что не они одни обратили на это внимание.

Глава 2

Девушки, даже те, которые год назад не могли смотреть на Эвана Шепарда без отвращения, теперь сходились в том, что он хорош собой, и по крайней мере одна девица всегда считала его таковым, пусть и не признавалась в этом своим подругам.

Мэри Донован, стройная барышня с распущенными густыми рыжими волосами и миловидным лицом, которое ее подружки называли «живым», неровно дышала к Эвану Шепарду с седьмого класса. Она с ужасом воспринимала все его неприятности — то кирпичом раскроил череп какому-то парню, то его «в профилактических целях» посадили на одну ночь в КПЗ за нарушение общественного порядка, то он залез в магазин скобяных товаров, где и был пойман за ограблением кассы, — и она была, вероятно, первым человеком в Колд-Спринге, не считая его родителей, кто принял внезапно произошедшие с ним разительные перемены близко к сердцу.