Мэри всегда представляла своего будущего любовника атлетом, — почему нет? — поэтому ее немного огорчало, что Эван был не из этого разряда, хотя и казался достаточно сильным и ловким для любой команды. Зато вскоре она для себя открыла: наблюдать за тем, что он проделывает на своей машине, — одно удовольствие. Со школьного двора каждый день он срывался так, что гравий разлетался из-под колес, и, остановившись перед самым хайвеем, поворачивался к ней своим изящным профилем в ожидании просвета в потоке машин, и ветерок трепал его волнистые смоляные волосы, а затем, быстро сделав крутой, на загляденье самоуверенный правый поворот, стрелой улетал вдаль и там растворялся. Он был прирожденным автомобилистом, и в глазах по крайней мере одной девушки вождение приравнивалось к зрелищному виду спорта.

Провожая его взглядом, с прижатыми к груди учебниками, как это делали все девочки в школе, она постепенно приходила к мысли, что в ее жизни грядут перемены.

Иногда ночами, лежа без сна в своей надушенной спальне, Мэри Донован отдавалась во власть фантазиям. Она представляла, что ее руки — это руки Эвана Шепарда, и позволяла им неспешно гулять по своему телу, ласкать себя здесь и там, пока сладкое напряжение не становилось почти непереносимым; и вот наконец по телу пробегала судорога, а из груди невольно вырывался сдавленный крик, после чего можно было забыться сном. Наутро после такой ночи, увидев в школе Эвана Шепарда, она заливалась румянцем, и ее охватывал смертельный страх, как будто он мог знать ее тайну и готов был рассказать о ней всем на свете.

Как-то осенью в гулком школьном коридоре, когда оба они уже были старшеклассниками, Эван набрался храбрости спросить у Мэри, не пойдет ли она с ним в кино, и она ответила согласием.

Вечером после сеанса они обнимались и целовались, как юные кинозвезды, в освещенной луной припаркованной машине, и в какой-то момент Мэри отстранилась с зазывно приоткрытыми губками, сулившими продолжение. В два-три движения она высвободилась из верхней одежки, которая упала до талии, а потом, заведя руки за спину, расстегнула лифчик и отбросила его с таким выражением лица, словно вопрошала, правильно ли она поступает.

— О, Мэри, — произнес он восхищенным шепотом. — О, как ты хороша. Не то слово.

После того как одна восхитительная грудка поместилась в его горсти, а вторая — подумать только! — у него во рту, он вспомнил бесконечные рассказы сверстников о том, что теперь самое время свободной рукой «залезть в трусы». Однако едва он приступил к этому маневру, как Мэри снова удивила его. Поелозив на сиденье, она прилегла и осторожно раздвинула ноги, облегчая ему доступ.

— О, Эван, Эван, — приговаривала она.

А затем, по взаимному, высказанному полушепотом согласию, они совершили небольшую передислокацию, для чего пришлось на несколько горьких мгновений прервать близость, и уже с полным удовольствием воссоединились на заднем сиденье.

Возможно, жизнь не сводится к одной любви, но эта мысль посетила их не раньше чем они поженились. Брак этот мог состояться и на пару лет позже, оба еще немного повзрослели бы, но довольно скоро выяснилось, что Мэри беременна. Пришлось сказать родителям и спешно начать приготовления. Сыграли скромную свадьбу, молодым сняли небольшую двухкомнатную квартирку в Хантингтоне, промышленном городке по соседству, и в двадцати милях оттуда, на инструментальном заводе, друг отца невесты приискал Эвану работенку. Она не требовала квалификации, и платили ему как подмастерью, но можно было надеться, что со временем его способности механика будут оценены по достоинству, и, в принципе, это было лучше, чем ничего.

Новорожденную назвали Кэтлин, в честь бабушки Мэри. Среди стандартного количества семейных фотографий, сделанных по случаю, все, кроме одной, запечатлели молодых с фальшиво-театральными улыбками.