Конечно, мальчик на парковке не бог весть какая должность, но это была его первая официальная работа, и он относился к ней со всей серьезностью. Да и на его сестру, которую он теперь почти не видел, она явно производила впечатление.

— Мне кажется, это замечательно, что у тебя все так хорошо складывается, — сказала она ему как-то. — И не мне одной.

По части «планирования» у него проблем не возникало — выезд со стоянки никто не блокировал, скандалов, даже с подвыпившими гостями, не возникало, — однако бывали тревожные моменты.

Его во всех отношениях прекрасное и мудрое решение не думать о девчонках летело в тартарары по нескольку раз за вечер. В основном посетительницы вряд ли стоили его внимания, но вся штука в том, что в темное время суток, то есть большую часть его рабочего времени, явление хорошенькой девушки всякий раз застигало его врасплох. Машина въезжала в отведенный для нее коридор, зажигалась тусклая лампочка под потолком — и извольте видеть: красотка расчесывает волосы или освежает губную помаду. А вот она, развернувшись на пассажирском сиденье и старательно сведя вместе коленки, выбирается наружу, а он, Фил, подсвечивает ей фонариком, чтобы она не оступилась. Спутником красотки — вот он вылез из-за руля и огибает машину, дабы присоединиться к ней, — частенько оказывался солдат в летней униформе из накрахмаленной хлопчатобумажной ткани защитного цвета, но случались, как ни странно, и гражданские, причем некоторые из них едва ли старше самого Фила.

Подходя к ярко освещенным ступенькам «Костелло», девушки обнимали своих кавалеров за талию или брали под руку или не делали ни того ни другого — все эти тонкости, по мнению Фила, ровным счетом ничего не означали, — по автостоянке же они не столько шли, сколько скользили в своих светлых, медленно плывущих, покачивающихся из стороны в сторону платьях, как будто время для них не существовало. Иногда он следовал за парочкой, держась на почтительном расстоянии, пытаясь уловить, о чем говорят девушки; с помощью такой информации можно было бы составить их портреты, но чаще всего до него долетали лишь какие-то соблазнительные фрагменты.

— …но только по бокалу, а потом едем домой, хорошо?

— …а тебе не приходило в голову, что я уже устал от твоей Линды? Слушать, что Линде нравится и что не нравится… как Линда себя чувствует… что Линда думает про это и про то…

Как-то за полночь он провожал солдата с хорошенькой барышней в темноту парковки, и голос девушки звучал как сладкая песня. Она пыталась в чем-то уверить солдата, слова ее до поры до времени были неразличимы, а потом он расслышал:

— Ну кто тебе, Марвин, сказал, что ты не чуткий? Ты самый-самый чуткий.

В эту минуту Фил понял: ничего прекраснее этого он за все лето не услышит. Эти слова часами звучали в его голове, пока он бесцельно слонялся по автостоянке или глядел сквозь кольчатые звенья ограждения на склизкие сваи и черную, тихо плещущую воду.

«Ты самый-самый чуткий». Вот такие же точно слова когда-нибудь скажет ему, Филу Дрейку, его девушка, когда он их заслужит; хотя почему «когда-нибудь», это может случиться уже через пару лет, когда он станет солдатом и все у него в жизни будет под контролем.

Как ему хотелось пройти вслед за гостями в ресторан и своими глазами увидеть, что там происходит в разгар событий! Но все, что ему удавалось подсмотреть, — это как под вечер парни в нарукавниках снимают со столов перевернутые стулья и как они же под утро проделывают обратную процедуру. Ему было известно про обитые кожей кабинеты в глубоких нишах вдоль трех стен из четырех; видимо, в них и предпочитали располагаться девушки. Под стоны и тряски музыкального автомата эти особые создания поигрывают бокалом с коктейлем (джин с лаймом и содовой или ром с содовой) в одной руке, а вторую они, надо думать, с нежностью кладут на ногу своим мужчинам.