— По-моему, это уж слишком, — сказала Женевьева.

— Да нет, не слишком. — Он схватил ее за запястья и прижал спиной к стене. Она вырывалась, а он хохотал, наслаждаясь, борясь вполсилы, и тогда она сильно наступила каблуком ему на ногу. — Ах ты, сука! — закричал он. Его рука взлетела вверх для удара, но вдруг кто-то схватил его за плечо и оттолкнул в сторону.

— Вам ведь уже говорили, что у вас плохие манеры! — сказал Макс Прим.

Райсшлингер стоял, кипя от ярости, а Прим глядел на него странно угрожающим взором:

— Вам заступать на дежурство в десять, разве нет?

— Да, — скрипнул зубами Райсшлингер.

— Тогда я предлагаю вам уйти и приступить к исполнению своих обязанностей. — Райсшлингер дико посмотрел на него. — Это не совет, а приказ, — добавил Прим.

Железная дисциплина СС возобладала. Каблуки Райсшлингера щелкнули.

— Цу бефель, штандартенфюрер. — Он вскинул руку в нацистском приветствии и вышел строевым шагом.

— Спасибо, — едва слышно произнесла Женевьева.

— Вы проявили себя хорошим бойцом. Вас этому научили в школе?

— Программа была очень разнообразной. Заиграла новая мелодия, и она ужаснулась, узнав голос. Эл Боули, любимый певец Джулии.

— Я тоже люблю сам выбирать компанию, — усмехнулся Прим. — Можно пригласить вас на этот танец?

Они вошли в круг танцующих. Он был отличным танцором, и все вдруг показалось ей не таким уж и страшным. И все же она была разведчицей, окруженной врагами. Если бы они узнали, то что бы сделали с ней? Бросили бы в те подвалы гестапо в Париже, где мучили Крэйга Осборна? Трудно забыть все это, смеяться, весело болтать.

— О чем вы думаете? — прошептал он.

— Так, ни о чем особенном.

Было удивительно приятно и легко плыть в танце по залу сквозь табачный дым. Музыка была ритмичной, и Женевьева вдруг поняла, что пел Боули: "Маленькую леди Мэйк Билив".

Странный выбор. В последний раз она слышала эту песню в Лондоне. Она была тогда медицинской сестрой и так устала после многочасового дежурства, что не могла спать и пошла в клуб с американским летчиком из эскадрильи Игл. Эл Боули недавно погиб во время бомбежки, и американец засмеялся, когда она сказала, что это ужасно. Женевьева пыталась заставить себя влюбиться в этого летчика, потому что все вокруг казались влюбленными. А потом он вдребезги разбил ее романтические грезы, предложив ей переспать с ним.

Вдруг Прим произнес:

— Вы, кажется, не заметили, что музыка перестала играть?

— Что говорит о том, как я устала. Думаю, мне лучше пойти спать. У меня был, если так можно сказать, интересный вечер. Пожелайте за меня доброй ночи генералу.

Появился солдат с запиской. Прим взял листок и начал читать, а она из любопытства осталась: в записке могло быть что-нибудь важное. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он положил послание в карман.

— Тогда спокойной ночи, — сказал Прим.

— Доброй ночи, полковник. — Она вдруг почувствовала себя так, как будто ее отодвинули в сторону: очевидно, в этой бумаге было что-то такое, что ей следовало бы знать. Вот было бы странно, если бы Роммель не приехал. И все отменилось бы. Нет, это не было бы странно. Это было бы просто великолепно. Она осталась бы в замке. Они бы плыли по течению до конца войны, а потом она, скорее всего, поехала бы домой, к своему отцу. Она вдруг испытала неловкость, подумав, что прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз вспоминала о нем.

Женевьева поднялась по лестнице и прошла по коридору в свою комнату.