Грил на секунду задумался.

– Оставайся на месте. Я все равно еду в ту сторону. Возьму доктора Паудера и сразу приедем.

– Я заперла дверь, – непоследовательно ответила я.

– Хорошо. Беспокоишься, что вам может угрожать опасность?

– Ну, я не знаю, – сказала я.

Раздались звуки, как будто Грил поднимался со стула.

– Уже еду. Захвачу Паудера. Оставайся там.

– Сделаем.

Глава четвертая

Шериф сдержал слово – приехал он очень быстро. Я даже не знала, что могу узнавать его пикап по звуку двигателя, но сразу поняла, что подъехал Грил, и без всякого страха открыла дверь. Я успокоилась.

Когда в домике появлялась пара гостей, казалось, места хватает всем. Но после прихода Грила и доктора Паудера нам с девочками стало тесновато. Прежде всего Грил поговорил с ними, задав им те же вопросы, что и я. Они не проронили ни слова. Не плакали, не выглядели испуганными. Они были на удивление спокойны, насторожены, но не шумели. Грил взял с моего стола бумагу и ручки, подал девочкам и попросил что-нибудь написать.

Кареглазая написала «Энни», голубоглазая – «Мэри».

– Вас так зовут? – спросил Грил.

Они кивнули.

– Отлично. Что еще можете написать? Фамилию, имена родителей, адрес?

Девочки переглянулись, посмотрели на Грила, покачали головами и отложили ручки. Решили ничего больше не писать – или больше ничего писать не умели? Грил не настаивал. Вскоре он отошел, чтобы позвонить в полицию штата, пока доктор Паудер обследовал девочек.

Из сказанного Грилом по телефону я поняла, что никто не заявлял об исчезновении двух девочек – ни с этими именами, ни с какими-либо другими. Грил рассказал второму абоненту все, что мог, – собственно, ни возраста, ни цвета волос он не знал, только то, что одна девочка была голубоглазая, а другая кареглазая. Он пообещал прислать фотографии, как только девочек хоть немного отмоют.

– Док, вам они незнакомы? – повесив трубку, спросил Грил.

– Нет, шеф, ни капельки, – ответил доктор Паудер. – Я даже не могу сказать, местные ли они.

При каждой нашей встрече доктор Грегори Паудер – лет шестидесяти, широкоплечий, с сильными руками – был олицетворенным спокойствием. Знать бы, могло ли хоть что-то его смутить. Как-то раз, обследовав шрам у меня на голове, он заключил: «Превосходно сделано». Хоть он и был местным врачом, я рассказала ему ту же ложь, что и всем (кроме Грила), – что упала с лошади у себя в Колорадо.

Он меня не расспрашивал, но я чувствовала, что ему интересно узнать правду. Хотя можно было предполагать, что в местах вроде Бенедикта у многих есть правда, которой они не хотят делиться.

Доктор проверил основные жизненные показатели и во всеуслышание заявил, что девочки в норме, только немного обезвожены и, видимо, голодны; лучше бы им поначалу давать жидкую пишу на случай чувствительного желудка. Предупредил, что возможна аллергия на орехи, но чем-то их надо накормить. Девочки ничего себе не отморозили, но пробыли на улице дольше, чем это безопасно. Он заглянул каждой в рот и кивнул Грилу. Заметив там языки, я подумала, что доктор просто дает Грилу знать, что язык у девочек есть. Доктор предложил Грилу позвонить Виоле и попросить отмыть девочек. Потом он еще раз их обследует, сказал он, если под глубоко въевшейся грязью обнаружится что-то, требующее медицинского вмешательства, но шансы на это невелики.

Грил сказал, что ему нужно выйти позвонить, и позвал меня.

Я пошла за ним и подметила, что он тщательно закрыл за собой дверь. Нам надо было обогнуть здание, чтобы добраться до места с самым сильным мобильным сигналом.