– Если бы это была другая женщина, – закончила за сестру я и мысленно нарисовала образ более подходящей однополой любви.

Скажем, роскошную даму-профессора киноведения из Пенсильванского университета, с короткой стрижкой-пикси и вычурными украшениями из янтаря, которая познакомила бы нас с интересными независимыми режиссерами и отвезла бы маму в Канны. А вместо этого мать влюбилась в Таню, у которой ни начитанности, ни роскошности, ни кусочка янтаря и чей вкус в кино ограничивался поздними сериалами Джерри Брукхаймера.

– Так в чем соль? – спросила я. – В чем привлекательность? Она не красивая…

– Это точно, – поддакнула Люси, картинно содрогнувшись.

– И не умная… и не забавная… и не интересная…

Мы посидели молча, пока нас не осенило, в чем может быть привлекательность Тани.

– Держу пари, у нее язык как у кита, – заявила Люси, а Джош изобразил рвотные позывы.

Я закатила глаза, чувствуя подкатывающий к горлу комок.

– Как у муравьеда! – продолжала Люси.

– Люси, прекрати! – громко сказала я. Нифкин, проснувшись, зарычал. – К тому же на одном сексе далеко не уедешь.

– Тебе-то откуда знать? – спросила Люси.

– Поверь мне, – отозвалась я. – Маме станет скучно.

Мы еще посидели молча. Каждый обдумывал сказанное.

– Похоже, теперь ей нет до нас дела, – выпалил Джош.

– Неправда, – возразила я.

Но я не была в этом уверена. До Тани мама любила проводить время вместе с нами. Она навещала меня в Филадельфии, а Джоша в Нью-Йорке. Она готовила, когда мы съезжались домой, звонила несколько раз в неделю, занималась своими литературными клубами и лекционными группами, встречалась с многочисленными друзьями.

– Все, что ее волнует, – это Таня, – с горечью сказала Люси.

И я не нашла чем возразить. Нет, мама нам звонила, но не так часто. Не навещала меня уже несколько месяцев. Ее дни, не говоря уже о ночах, были заполнены Таней. Велосипедные поездки, чайные церемонии, Ритуал Исцеления, который длился все выходные и который Таня преподнесла моей маме в качестве подарка на три месяца их отношений – они жгли шалфей и молились богине Луны.

– Это ненадолго, – повторяла я с большей убежденностью, чем чувствовала на самом деле. – Это просто увлечение.

– А если нет? – спросила Люси. – Что, если это настоящая любовь?

– Нет, не она, – уперлась я.

Но про себя подумала, что так оно, может, и есть. И тогда мы все обречены терпеть это ужасное, бестактное, истеричное существо до конца своих дней. Или, по крайней мере, до конца дней нашей матери. А после…

– Только представьте похороны, – рассуждала я. – Господи, я так и слышу ее голос…

Я изобразила хриплое рычание Тани:

– Твоя мать хотела оставить его мне!

– Но, Таня, – возразила я уже своим голосом, – это же мой автомобиль!

Губы Джоша дрогнули, а Люси засмеялась.

Я снова зарокотала:

– Она знала, как много он для меня значит!

Теперь Джош откровенно заулыбался.

– Давай тот стих, – попросил он.

Я замотала головой.

– Ну Кэнни! – умоляла сестра.

Я прочистила горло и начала читать Филипа Ларкина:

– Тебя похерят мать с отцом, и не со зла они, любя…

– Свои дефекты, всем пучком, – подхватила Люси.