Одри расправила плечи.

– Я хотела бы стать для нее бабушкой, – осторожно проговорила она. – Неважно, что произошло между вами с Брюсом…

– Что произошло? – снова завелась я. – Брюс сказал, что мне сделали гистерэктомию? Что у меня никогда больше не будет детей? Он, случайно, не упомянул об этом?

– Мне так жаль, Кэнни, – повторила она снова, пронзительно, беспомощно и даже немного испуганно.

Я закрыла глаза, прислонившись к стеклянной стене.

– Пожалуйста, уходите, – попросила я. – Прошу вас. Мы можем поговорить позже, но не сейчас. Я слишком устала.

Одри дотронулась до моего плеча.

– Позволь помочь тебе? – негромко спросила она. – Может, тебе что-то принести? Воды?

Отрицательно мотнув головой, я стряхнула ее руку и отвернулась.

– Пожалуйста. Просто уходите.

Я стояла неподвижно, зажмурившись, пока не услышала, как каблуки Одри простучали по коридору.

Медсестра обнаружила меня у стены, плачущую и сжимающую кулаки.

– С вами все в порядке? – спросила она, тихо тронув меня.

– Я вернусь позже, – ответила я, направляясь к двери. – Мне надо пройтись.

В тот день я гуляла часами, пока улицы, тротуары, здания не слились в одно сероватое пятно. Я помню, что где-то купила лимонад, а несколько часов спустя зашла на автовокзал пописать, и помню, что в какой-то момент лодыжка начала пульсировать. Я проигнорировала боль и продолжала идти.

Я шла на юг, затем на восток, через незнакомые кварталы, по трамвайным путям, мимо сгоревших наркопритонов, заброшенных фабрик, медленного, солоноватого изгиба Шайлкилла.

Я подумала, что, если так пойдет, я доберусь до Нью-Джерси пешком. Послушай, я бы сказала, стоя в вестибюле высотного жилого дома Брюса, как призрак, как назойливая мысль о вине, как рана, которая уже зарубцевалась, но внезапно начала кровоточить. Посмотри, что со мной стало.

Я шла и шла, пока не почувствовала какое-то странное, незнакомое ощущение. Боль в ноге. Я посмотрела вниз и подняла левую ногу, в немом замешательстве наблюдая, как подошва медленно оторвалась от нижней части моей грязной кроссовки и шлепнулась на асфальт.

Парень, сидевший на крыльце через улицу, разразился громким смехом.

– Эй! – крикнул он, пока я тупо переводила взгляд с кроссовки на подошву и обратно, пытаясь осознать. – Малышке нужна новая пара туфель!

«Моей малышке нужна новая пара легких», – подумала я, прихрамывая и оглядываясь по сторонам.

Где я? Район был незнакомым. Ни одно из названий улиц ни о чем не говорило. И было темно. Я глянула на часы, показывавшие половину девятого. Долгую минуту я не могла сообразить, сейчас утро или вечер. Потная и измученная… я заблудилась. Я порылась в карманах в поиске ответа или хотя бы денег на такси. Нашла пятидолларовую купюру, пригоршню мелочи и какой-то ворс. Я поискала ориентиры, телефон-автомат, хоть что-нибудь.

– Хэй? – окликнула я парня на крыльце. – Я где?

Он захихикал, покачиваясь с пятки на носок.

– Пауэлтон-Виллидж! Ты в Пауэлтон-Виллидж, детка.

Так, ладно. Уже что-то.

– А в какой стороне университетский городок? – крикнула я.

Он покачал головой:

– Ты потерялась, девочка! Зашла с другой стороны.

У него был глубокий, звучный голос с южным акцентом. Он поднялся со своего крыльца и подошел ко мне – чернокожий мужчина средних лет в белой майке и брюках цвета хаки. Он пристально вгляделся в мое лицо.