— Пятьсот долларов!

Крикнула это, уже когда он тронулся с места — и отвернулась, понимая что этому хоть миллион пообещай, он меня не посадит, и чем больше обещать, тем неправдоподобней это будет выглядеть. И что надо куда-то деваться, где-то переждать ночь — потому что я максимум в километре от мотеля, ну, может, в двух, и эти хватились меня давным-давно и колесят повсюду. И что шататься по улицам мне более не стоит — легко нарваться на полицейскую машину. Но если тем я могу объяснить, кто я, что на меня напали, избили и все такое, — то Ленчику и его людям я уже ничего не объясню.

— Сколько ты сказала?

— Тысячу! — произнесла отчетливо, но тихо, достаточно того, что этот орет чуть ли не на всю улочку, — на которую я набрела бог знает как — просто увидела ничего не говорящее название и освещенную будку и “Желтые страницы” в ней, и сил у меня уже не было, потому и заскочила в будку и села на пол, не думая о том, что это глупо, что кому надо — увидит. Отыскала вызов такси и произнесла название улицы — даже выскочить пришлось чтобы уточнить, и я его тут же забыла опять. И черт знает сколько стояла за будкой, прислушиваясь к тишине, ожидая услышать приближающиеся со всех сторон машины, почему-то представляя, что Ленчик и его люди гоняют по округе на полной скорости, ревом двигателей и скрипом тормозов и визгом покрышек поднимая всех на ноги.

— Тысячу?

Недоверие было в его голосе, глухой бы услышал, но он-таки сдал назад. Хотя услышав, что мне надо в Беверли-Хиллз, переспросил с таким видом, словно я попросила отвезти меня в Москву.

— Ты уверена?

— Беверли-Хиллз, тысяча долларов. С остановкой у банкомата. Все.

И тут он рванул. И разумеется, косился на меня все время в зеркало заднего вида, пытаясь понять, кто я, спрашивая, где нашла кредитку и не подскажу ли ему столь чудесное место, и периодически с угрозой в голосе намекая на то, что без денег меня не отпустит. И я, не очень разбиравшаяся в уличных банкоматах и в том, как с них снимают деньги — слышала, но никогда не пользовалась, не было нужды, — сказала себе, что если для того, чтобы добраться туда, куда мне нужно, потребуется ему отдаться, я это сделаю, потому что у меня нет другого выхода. И потому я сделаю — если он возьмет столь стремное и, возможно, опасное создание.

Твари, вытянули деньги из кармана — точно помнила, что перед отъездом положила долларов семьсот наличными просто на всякий случай. Ключи оставили, сигары в футляре оставили, помаду тоже, а вот деньги сперли, как обычные кусочники, доказывая мне и себе, что миллионы им ни к чему, хотя я и не собиралась их отдавать.

Сначала я только озиралась по сторонам, боясь увидеть огни сзади или спереди, не понимая, где мы и не желая его спрашивать, потому что ответ мне бы не дал ничего. А потом пришло в голову спички у него попросить в обмен на сигару, сказав, что это настоящая, кубинская, — и он поколебался и дал мне прикурить, хотя сам был некурящим, а сигару убрал в бардачок, предназначив ее для кого-то, и стоически переносил дым, неполностью выдуваемый в открытое окно, и платил удушьем за собственную жадность.

Во время поездки я точно ни о чем не думала — не до мыслей, я вся еще была в побеге. Все еще открывалось с поразительной легкостью окно, и я выскакивала голая с вещами под мышкой и зажатой в ладони шариковой ручкой, в которую вцепилась как в самое смертоносное в мире оружие или палочку-выручалочку. И неслась, и поспешно одевалась, когда кончились деревья и кусты, умудрившись в спешке сломать на брюках молнию, а потом и добить их окончательно навернувшись на ровном месте, на гладком асфальте.