— Слушайте, — сказал я, — ваш муж за последнее время ездил в Красноводск?

— Мой муж? — Она хотела выиграть время.

— Ну да.

— Не знаю.

Закон всеобщего молчания не позволял ей отвечать.

— Его отпустят? — спросила она.

— Возможно. Пока я ничего не могу сказать.

— Не виноват он! Они с Сережей дружили…

— «Козлятник» этот ваш муж отстроил уже после пожара? — спросил я. Умар Кулиев его сжег… Так? Она робко возразила.

— Его только подожгли, а сделать ничего больше не сделали. Люди затушили…

И снова — ни одного имени.

Мы отправились в обратный путь.

«Кирли-кирли…ц-э» — чайки с визгом пикировали на воду, пронзительно, на одной ноте повторяя свой жалобный крик.

Странно, что моя синекура выбрала такое место для гнездовья, думал я. По моим представлениям, эта экзотическая птица радости должна селиться в тропических садах, жемчужных лагунах, под сенью олеандров иди там рододендронов каких-нибудь. А здесь не было олеандров. Здесь вообще ничего не было. Здесь была пустыня. А на краю пустыни — урез взбесившегося от шквалистого ветра буровато-грязного прибоя, размытого мутно-зелеными полосами. Был еще тусклый, слепой свет солнца — как бы день, а все безвидно. Летит по воздуху песок и превращает свет в дым. Земля вспучена нарывами сыпучих дюн. Жалобный подшерсток укрывает горбы холмов — кусты саксаула и карагача, верблюжья колючка, чертополох пустыни, отчаянная растительность, ожесточенно цепляющаяся за жизнь.

— Бала!

Я заметил, что он сидит как-то боком.

— Ты не заболел? — спросил я.

— Да нет. Спина немного… Пройдет! Вы что-то хотели?

— Я попросил Гезель найти один материал о несчастном случае. Мы будем проверять его сами, не привлекая водную милицию.

Я имею в виду случай с Ветлугиным.

Моей жене чай никогда не удавался, хотя она изводила уйму заварки и приправляла ее травами. Я подозреваю, что искусство заваривать чай передается по наследству. Гезель заваривала чай небрежно, даже не особенно приглядываясь, как это делают профессиональные чайханщики, но чай тем не менее у нее всегда получался одинаково ароматный и терпкий.

С пиалой в руке я открыл пуховскую тетрадь, другой придвинул карандаш.

Первой в списке браконьеров, задерживавшихся Пуховым, я увидел фамилию уже знакомого мне Багирова Бахти-яра-Сафарали-оглы.

Видимо, охотиться на старого браконьера считалось «классикой» «школой» Восточнокаспийской рыбинспек-ции. Старика ловили все. И все-таки Бахтияр-Сафарали-оглы оставался на свободе.

Дальше шли тоже уже известные мне люди. Большинство их мы уже вызывали, допрашивали. Мне вспомнились проходившие через мой кабинет рыбаки — в высоких, с раструбами, сапогах, в комбинезонах и телогрейках, в теплых ушанках и шерстяных лыжных шапочках; молодые и пожилые, тихие и горластые…

В нескольких местах на страницах виднелись отметки красной пастой:

«Смотрел. Ц. Алиев». И даты.

Начальник рыбинспекции регулярно знакомился с реестром. Последний раз просматривал записи примерно месяц назад.

Я уже хотел было отложить тетрадь, как вдруг заметил в списке некую странность. Я заново пересмотрел его. Действительно! Именно Касумова Пухов не задерживал ни разу!..

«А если Кулиева права — и существовали какие-то скрытые отношения между Мазутом, Умаром Кулиевым и Пуховым? И Мазут доставил записку из тюрьмы от Умара Кулиева — Пухову?»

Я даже пошел в своих предположениях дальше: «А что, если Пухов оказался в ту ночь вблизи метеостанции именно потому, что шел к Мазуту?»

Вошел Бала.