Крестьяне, пришедшие после войны в порт и на нефтепромыслы на заработки, перетаскивали из кишлаков многочисленные семьи, а потом друзей и соседей; демобилизовавшиеся из армии; отбывшие срок заключенные, которым был воспрещен въезд в родные места; надумавшие осесть на месте цыгане и, главное, огромные крысы — пионеры освоения и возникновения Нахалстроя отстроили себе жилье самовольно, без всяких разрешений, планов, проектов, согласованных виз.

Они возводили свои домишки из чего попало и где попало, самоуправно врезались в газовые трубы, присоединялись к нитям водопровода, воровали со столбов электричество, в общем — жили. И город, остро нуждающийся в них, делал вид, что их не замечает, поскольку их как бы нет в красивых генеральных планах развития и расширения, в статистике, в отчетности — и нет их проблем. Собственно, они есть, эти проблемы, но это их проблемы нахалстроевцев…

Лишь потом как-то неожиданно выяснилось, что их жалобные жилищные делишки стали городскими проблемами. И чтобы их решить, необходимо стало канонизировать существование Нахаловки и войти в правительство с просьбой о многомиллионных кредитах. Но от этой мысли городские власти закрыли в ужасе глаза.

«Не в этом ли причина „недостоверности“ здешней жизни?»

У дома меня окликнули:

— Игорь Николаевич… — Я увидел милицейскую машину. — Дежурный послал за вами… — Из кабины высунулся помощник дежурного.

— Что-нибудь случилось?

— На сажевом комбинате ЧП: нефть прорвало. Большой ущерб! Комбинат хотел скрыть, но директор госзаповедника узнал. Дал телеграмму в Москву с просьбой создать государственную комиссию…

4

— …Так испортить настроение директору сажевого комбината, да еще накануне женитьбы его единственного сына!..

Проворные пальцы представителя частнопредпринимательского капитала на восточном берегу быстро перебирали кожу на моих щеках, натягивая и тут же отпуская ее в зависимости от взмахов и приземлений выдернутой с моим появлением из ножен особо острой, привезенной «оттуда» контрабандной бритвы.

— Закрыть установку, которую с такой помпой пустил… Говорят, Кудреватых кричал вам: «На том берегу один Баку сливает в море триста миллионов кубометров — так и его закройте!»

Парикмахеру были известны, самые свежие городские новости.

— «…Да я тебя за Можай загоню! На Камчатку…» Согомоныч ждал подтверждения, но я молчал.

— В городе только и разговоров, что о водной прокуратуре… Так им спокойно жилось! — наклоняясь почти к самому моему лицу и поминутно заглядывая в зеркало, нашептывал Гарегин. — Браконьеры таскали осетров. Заводские сбрасывали отходы в море. Ни штрафов, ни санкций…

«Самое удобное для рыбинспектора, — отмечали мы с женой много лет назад в ее студенческой курсовой работе ва тему „Поведение браконьера в конфликтной ситуации“, — это контактное поведение нарушителя. Объектное поведение неудобно, поскольку человек быстро выходит из этого состояния и, как последующая реакция, появляются преувеличения своей активной роли. Поэтому объектное поведение не переводится сразу в контактное, а только через конфликтное…»

Я вспомнил об этом, когда браконьер, в данном случае Кудреватых плечистый, с испитым, но приятным лицом, голубоглазый, властный, — пошел в атаку на рыбинспекгора, то есть на меня.

— Водная прокуратура… Это сейчас модно — охрана окружающей среды!..

О! Он никак не хотел себя считать нарушителем, по чьей вине в море ушли тонны нефтепродуктов из-за никуда не годной системы очистки и блокировки, которыми никто не хотел заниматься! Эта работа не приносила ни денег, ни славы, и за нее не давали ни Героев, ни грамот.